Через две недели после похорон отца на его телефон пришло сообщение.
Телефон лежал у меня в сумке. Я забрала его из отцовской квартиры вместе с другими вещами, всё руки не доходили разобрать, выключить, сдать. И вот он зазвонил коротко, дзинькнул, как дзинькают эсэмэски. Я достала, посмотрела на экран. Незнакомый номер. И текст:
«Папа, ты приедешь в субботу? Я тебя жду. Тимоша».
Я села. Прямо где стояла, в прихожей, опустилась на пуфик, потому что ноги не держали.
Две недели после похорон я ходила как в тумане. Хоронили мы папу скромно: я, мой муж, наши дети, несколько его старых сослуживцев. Я стояла у гроба и думала, что вот, прожил человек тихую, незаметную жизнь, и провожает его горстка людей. Мне было грустно и совестно, но я тогда ещё не знала и сотой доли того, что мне предстояло узнать. Не знала, что где-то в соседнем дворе есть мальчик, для которого мой отец был целым миром. Что, знай он про похороны, пришёл бы и плакал бы горше всех нас.
Папа. Кто-то писал моему мёртвому отцу «папа». И подписывался «Тимоша». А я была единственной дочерью Григория Петровича. Единственным его ребёнком. У меня не было ни братьев, ни сестёр. И никакого Тимоши я знать не знала.
Первая мысль была дикая: ошибка, не туда. Но нет. «Папа, ты приедешь в субботу?» Этот ребёнок, а это явно был ребёнок, и судя по почерку сообщения, маленький, ждал именно моего отца. Звал именно его папой. И ждал в субботу.
Я перечитала сообщение, наверное, раз двадцать. Будто буквы могли сложиться по-другому, объясниться, оказаться чьей-то ошибкой. Но нет. «Папа, ты приедешь в субботу? Я тебя жду. Тимоша». Простые детские слова, от которых у меня всё переворачивалось внутри. В них было столько ожидания, столько веры, что папа приедет, что я физически почувствовала, как этот неизвестный мне ребёнок ждёт моего отца. А отец лежит на кладбище под свежим холмиком, который ещё даже не осел.
Я сидела и смотрела на эти слова, и земля уходила у меня из-под ног. Что это? Какой Тимоша? Откуда у моего тихого, одинокого отца, вдовца, который последние годы жил бобылём, какой-то ребёнок, зовущий его папой?
Расскажу про отца. Мама умерла семь лет назад, и папа остался один. Я звала его жить к нам, но он отказался: не хочу стеснять, у вас своя жизнь. И жил один в своей двушке на окраине. А я... я навещала его редко. Стыдно сейчас в этом признаваться, но редко. Работа, семья, свои дети, своя круговерть. Позвоню раз в неделю, спрошу, как здоровье, как дела. «Нормально, доченька, нормально», отвечал он всегда. И я успокаивалась. Заеду раз в месяц, привезу продуктов, посижу часок и убегаю, дела. А он провожал меня до двери и всегда говорил: «Заезжай ещё, Ируся. Когда сможешь». Когда сможешь. А я могла редко.
Последний раз я была у него за месяц до смерти. Привезла продукты, сунула в холодильник, сварила суп на три дня. Он сидел на кухне и всё пытался меня задержать: «Ируся, посиди ещё чуток, расскажи, как дети, как Андрей твой». А я: «Пап, ну некогда, дел по горло, в другой раз». И убежала. Другого раза не случилось. Через месяц соседка позвонила: Григорий Петрович не открывает. Инфаркт. Один. На той самой кухне, где я не захотела посидеть ещё чуток. Я потом много раз прокручивала в голове тот наш последний разговор и тот суп, который он, может, так и не доел. И каждый раз мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда.
Я думала, у него всё нормально. Он же сам так говорил. Нормально, доченька.
А теперь, держа в руках его телефон с этим сообщением, я вдруг поняла, что ничего не знала о жизни собственного отца в последние годы. Совсем ничего. Кто такой Тимоша? Почему он зовёт папой моего папу? Где они виделись? Что за суббота?
Я не выдержала. Набрала этот номер.
Долго никто не отвечал. Потом трубку взяли, и детский голос, тоненький, мальчишеский, осторожно сказал: «Алло? Папа Гриша?»
Папа Гриша. У меня перехватило дыхание.
«Нет, — сказала я, и голос у меня дрожал. — Это не папа Гриша. Это его дочь. А ты Тимоша?»
В трубке замолчали. Потом так же осторожно: «Да. А почему у вас телефон папы Гриши? Он заболел? Он давно не приезжал. Уже четыре субботы не приезжал».
Четыре субботы. Мой отец умер ровно... да, выходило, что как раз перед этим он перестал «приезжать». Этот ребёнок четыре недели ждал моего отца, не зная, что отца уже нет на свете. Звонил, писал, ждал.
«Тимоша, — сказала я как можно мягче, хотя внутри всё разрывалось. — А где ты живёшь? Можно я к тебе приеду? Мне надо с тобой поговорить. И с твоей мамой».
Он назвал адрес. Это было совсем рядом с домом отца, соседний двор, я знала эти дома.
«А вы привезёте папу Гришу?» — спросил он с такой надеждой, что у меня сердце сжалось в кулак.
«Я приеду и всё расскажу, — выговорила я. — Жди».
Я положила трубку и долго сидела, не в силах встать. А потом поехала разбирать отцовскую квартиру. Раньше всё не могла себя заставить, тяжело было входить туда, где его больше нет. А теперь меня будто что-то толкало: я должна понять. Должна узнать, как жил мой отец, о котором я, оказывается, не знала ничего.
И квартира мне рассказала.
Я открыла дверь и впервые посмотрела на неё не как на склеп, а как на чью-то жизнь. И увидела то, чего не замечала раньше, забегая на час.
На холодильнике детскими каракулями были нарисованы машинки и приклеены магнитиком. На одном рисунке корявыми буквами: «ПАПЕ ГРИШЕ ОТ ТИМЫ». На полке стояла фотография, которую я никогда не видела: мой отец, улыбающийся, какого я давно его не помнила, и рядом мальчик лет десяти, оба с удочками... нет, не с удочками, с какими-то самодельными корабликами в руках, гордые, счастливые. Я взяла эту фотографию и долго в неё всматривалась. Отец на ней был живой, по-настоящему живой, с тем светом в глазах, какого я не видела у него со дня маминой смерти. С Тимой он был счастлив. А со мной, в наши редкие встречи, он был просто вежливо-радостным гостем в собственной жизни. И эта разница ударила меня под дых. Я ведь даже не знала, что мой отец умеет так улыбаться. На стене висел отрывной календарь, и на нём рукой отца были обведены кружочками все субботы. Все до единой. Подписано: «Тима».
В шкафу, на нижней полке, лежали детские вещи. Маленькая курточка, кеды не по размеру отцу, коробка с конструктором, машинки, книжки с картинками. Целый детский уголок в квартире одинокого старика.
А на кухне, на том самом столе, за которым я не захотела посидеть, лежала тетрадка. Я открыла. Это был дневник занятий, отцовским почерком. «Суббота. Учили с Тимой таблицу умножения, до семи дошли. Молодец, схватывает». «Суббота. Делали скворечник. Тима забивал гвозди сам, почти не промахивался». «Суббота. Тима получил тройку по чтению, расстроился. Читали вместе Тома Сойера, повеселел». Страница за страницей, суббота за субботой, целая жизнь, о которой я не знала. Мой отец вёл дневник своего чужого мальчика, как когда-то, в моём детстве, вёл дневник моих первых шагов. Я нашла потом и тот, старый. Они лежали рядом, на одной полке. Дневник про меня, маленькую, и дневник про Тиму. Будто отец прожил два отцовства: одно со мной, которое я не помнила, и второе с чужим мальчиком, потому что моё, взрослое, дочернее тепло до него уже не дотягивалось.
Я ходила по этой квартире, и до меня медленно, страшно доходило. Мой отец, мой одинокий отец, к которому я заезжала раз в месяц на часок, последние годы жил не один. Вернее, он жил один, но в его жизни был этот мальчик. Тимоша. Который звал его папой. Для которого он обводил кружочками субботы. Которому он мастерил кораблики и покупал машинки.
Пока я была занята своей жизнью, мой отец нашёл себе сына. Чужого мальчика, который заполнил пустоту, которую должна была заполнять я.
И от этого понимания мне стало так стыдно и так больно, что я опустилась на пол прямо там, среди детских игрушек моего покойного отца, и заплакала.
Я не знала ещё всей истории. Не знала, кто такой Тимоша, откуда он взялся, почему звал моего отца папой. Это я узнаю завтра, когда поеду к нему. Но одно я уже поняла с убийственной ясностью: мой отец был страшно, невыносимо одинок. Так одинок, что отдал всю свою нерастраченную отцовскую любовь чужому ребёнку. Потому что родная дочь была слишком занята, чтоб эту любовь принять.
Я всё думала: почему он мне не рассказал? Почему ни разу не обмолвился про Тимошу? И поняла. Он не хотел меня упрекать. Он знал, что, расскажи он про мальчика, я услышала бы между строк укор: вот, дочка, ты не приезжаешь, так я себе другого нашёл. А он не упрекал меня никогда и ни в чём. «Нормально, доченька, нормально». Он просто молча заполнял пустоту, которую я оставляла, и берёг меня от чувства вины. Вот какой был мой отец. Я бросала его на месяцы, а он меня жалел и оберегал даже в этом. И от этой его деликатности, от этого молчаливого великодушия мне было ещё нестерпимее.
Назавтра я поехала по адресу, который назвал Тимоша. Поднялась на третий этаж, постояла перед дверью, собираясь с духом, и позвонила. Я не знала, что скажу этому ребёнку. Как объясню, что папа Гриша больше никогда не приедет. Как посмотрю в глаза мальчику, которого мой отец любил, кажется, больше, чем успел полюбить родных внуков.
Всю дорогу до его дома я придумывала слова. Как говорят ребёнку, что человек, которого он любил и ждал, умер? Какие тут слова? Я вспоминала, как сама в детстве не могла поверить, что бабушки больше нет, что это «навсегда» не помещалось в голове. А этому мальчику предстояло вместить в себя такое же «навсегда», и сказать ему это должна была я, чужая тётя с пустыми руками. Я малодушно думала: может, не говорить? Может, сказать, что папа Гриша уехал далеко? Но это была бы ложь, а лжи этот ребёнок, кажется, уже нахлебался в своей короткой жизни. Он заслуживал правды. Горькой, но честной.
Дверь открылась. На пороге стоял он. Тимоша. Худенький, лет десяти, с серьёзными не по-детски глазами. Он посмотрел на меня, на пустые мои руки, и лицо его дрогнуло.
«А где папа Гриша? — спросил он тихо. — Вы же обещали...»
Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах была вся надежда мира, и я знала, что сейчас эту надежду погашу. За его спиной, в глубине небогатой квартиры, я разглядела уставшую молодую женщину, видимо, его мать, вышедшую на голоса. Но Тимоша смотрел только на меня, только на мои пустые руки, в которых не было папы Гриши.
И я поняла, что должна сейчас сказать этому ребёнку то, после чего его маленький мир рухнет. И что вместе с этим я наконец узнаю всю правду о последних годах жизни моего отца. Правду, в которой моей вины было куда больше, чем я думала.
О том, кто такой Тимоша, как мой отец стал ему папой и что я решила сделать, узнав всю историю, я расскажу во второй, последней части. Скажу только: то, что я узнала за дверью этой квартиры, изменило не только мою память об отце, но и всю мою дальнейшую жизнь, и судьбу маленького Тимоши.
Если хотите узнать, кем оказался Тимоша и чем закончилась эта история, подписывайтесь, чтобы не пропустить финал. Вторая часть уже совсем скоро.