Тамара Михайловна положила телефон экраном вверх между сахарницей и распечатанным билетом. На экране было открыто банковское приложение, но она все равно каждые две минуты нажимала пальцем в пустое место, будто перевод мог появиться от нажима.
Билет лежал рядом, сложенный пополам. Казань - Ярославль, вагон восьмой, место сорок третье, верхнее. Отправление в 21:10. Имя пассажира: Роман Сергеевич Кудряшов.
Сын должен был прислать деньги до трех. Так он написал утром: «Мам, до трех переведу. Потом сяду. Не дергайся».
Тамара Михайловна не дергалась. Она только переставила сахарницу левее, потом правее, потом снова левее, чтобы телефону было удобнее лежать на столе. Телефону, конечно, было все равно. Зато ей казалось, что так она помогает переводу найти дорогу.
В кухне пахло жареным луком и мокрой шерстью: у батареи сушились Ромкины старые перчатки, которые она вчера достала из шкафа. Когда сын уехал, он сказал, что в Казани купит себе нормальные, кожаные. Потом прислал фотографию ладони на фоне вывески, и Тамара Михайловна всем показывала: вот, мол, устроился.
Теперь кожаных перчаток у него не было. Как и работы на складе, комнаты у приятеля и той легкости в голосе, с которой он три года назад говорил: «Мам, ну я же взрослый».
Взрослый должен был сегодня перевести тридцать семь тысяч. Не все долги. Только те, которые уже стучали в квартиру: коммуналка, деньги Лены за ремонт машины и пять тысяч соседке Зое Павловне, взятые на два дня и задержанные на третью неделю.
На подоконнике стояла баночка с монетами. Раньше там были десятки и пятерки на маршрутку. Теперь лежали два рубля, пуговица и жетон от тележки.
Тамара Михайловна посмотрела на часы. 14:17. Дверь открылась своим ключом.
- Это я, - сказала Лена из коридора. - Не пугайся.
- А я и не пугаюсь.
- Ты так говоришь, будто тебя уже напугали.
Лена вошла на кухню в темно-синей куртке, не снимая шапки. В руках у нее был бумажный пакет из аптеки.
- Давление? - спросила Тамара Михайловна.
- Твое давление, - ответила Лена. - И мои нервы. Можно я сяду?
- Садись, кто тебе не дает.
Лена сняла шапку, положила пакет на стол и сразу увидела билет.
- Ты все-таки купила.
- Не купила. Забронировала.
- Ну, мам.
- Что?
- Ты говорила, что не будешь.
Тамара Михайловна поправила билет ногтем.
- Я говорила, что не буду переводить ему деньги. Билет - другое. Билет домой.
- Домой можно ехать и без наших денег.
- Как он поедет без билета?
- Пусть заработает.
Тамара Михайловна подняла глаза. Лена сказала это сухо, но не зло: так говорят, когда слишком много раз держали дверь открытой.
- Он без работы, - сказала Тамара Михайловна.
- Уже третий месяц. И ты опять скажешь, что там все не так просто?
Лена сняла шапку и задержала взгляд на билете. Тамара Михайловна не ответила.
У них в доме теперь были слова, после которых сразу становилось тесно: «завтра», «вернет», «почти», «один раз». Ее рука легла на телефон.
- Он сам обещал. До трех.
- Он обещал в понедельник. Потом в среду. Потом после матча, который ты называла «его работой».
- Я так не называла.
- Называла. Ты сказала Зое Павловне: «Ромка сейчас на приложениях подрабатывает». У меня чуть молоко из пакета не выпало.
Тамара Михайловна покраснела, но ответила не сразу.
- Я просто ушла от объяснений.
- А себе?
На этот вопрос у нее ответа не было. Объяснение было некрасивое: сын сидит в съемной комнате, смотрит в телефон и кладет деньги туда, где цифры прыгают быстрее, чем мысли. Потом звонит почти веселым голосом: «Мам, я сейчас выровняю».
Лена достала из аптечного пакета тонометр и протянула манжету.
- Надень.
- Потом.
- Сейчас, мам. Мне тоже не до твоей скорой.
Тамара Михайловна послушалась. Манжета сжала руку, аппарат коротко загудел. Телефон лежал рядом, тихий и черный.
- Сто пятьдесят восемь, - сказала Лена.
- Нормально.
- Конечно. У нас теперь все нормально.
Она хотела добавить что-то еще, но телефон вспыхнул.
Тамара Михайловна дернулась так, что манжета съехала.
Сообщение было не из банка. Роман: «Мам, ты дома?»
Лена даже не спросила, кто написал. Она увидела лицо матери.
- Не отвечай сразу.
- Почему?
- Дай ему хотя бы минуту побыть взрослым.
Тамара Михайловна прочитала сообщение еще раз. «Ты дома?» Как будто он не знал. Как будто она могла быть где-то еще, если ее сын должен был до трех прислать перевод и вечером сесть в поезд.
Она набрала: «Да». Три точки появились сразу. Следом пришло: «Там небольшая задержка».
Лена коротко выдохнула так, словно давно ждала этой фразы:
- Началось.
- Подожди.
«Мне надо закрыть один хвост, и перевод пройдет. Не хватает 6800. До вечера верну вместе».
Тамара Михайловна прочитала молча. Потом еще раз. Цифра была неприятная: не огромная, не маленькая. Такая, на которую рука сама тянулась. Не тридцать семь тысяч, не сто. Шесть тысяч восемьсот. Почти продукты на неделю, почти половина пенсии, почти то, что можно занять у соседки, почти не деньги, если речь о сыне.
Лена взяла телефон со стола и сразу сказала:
- Нет.
- Отдай.
- Нет, мам.
- Лена.
- Скажи ему: билет есть. Деньги не переводим. Пусть едет.
- Он пишет, что без этого перевод не пройдет.
- Какой перевод?
- Его.
- У него нет перевода.
Тамара Михайловна встала так резко, что стул скрипнул.
- Ты не знаешь.
- Знаю. У него всегда есть перевод, который не проходит. Зарплата, которую задержали. Друг, который должен вернуть. Выигрыш, который почти дошел. Возврат, который завис. Бонус, который откроется после еще одной суммы. Мам, это не банк. Это Ромка.
Слово ударило сильнее, чем если бы дочь сказала грубость. Тамара Михайловна опустилась обратно на стул.
- Он твой брат.
- Поэтому я и говорю.
- Он один там.
- Он не один. У него мы все в телефоне.
Роман в детстве боялся верхних полок. Однажды всю ночь просидел у нее в ногах и сердился, что не боится, а «проверяет, не качается ли». Она тогда гладила его по спине и шептала: «Спи уже, проверяльщик».
Теперь в билете снова была верхняя полка. Место сорок третье. Взрослый мужчина мог бы залезть сам.
Телефон завибрировал в руке Лены. Роман звонил. Лена стояла у окна, не поворачиваясь.
- На громкую?
- Нет.
- Тогда я выйду.
- Не надо.
Тамара Михайловна приняла вызов.
- Ты получила? - сказал Роман, будто продолжал разговор, который шел весь день.
- Что?
- Сообщение. У меня тут совсем маленький вопрос.
Голос у него был бодрый. Слишком бодрый для человека, который три месяца «выправлял ситуацию». Тамара Михайловна услышала в этом бодром голосе кухню съемной квартиры, чужую кружку, открытое окно, через которое тянет холодом, и экран, где опять что-то мигает.
- Ром, билет у меня на столе, - сказала она. - Ты должен сесть в поезд.
- Я сяду. Конечно сяду. Мам, ну ты меня знаешь.
Лена отвернулась к окну, будто ей физически надоело слышать этот тон.
- Если знаешь, что сядешь, зачем тебе деньги?
На том конце помолчали, и это молчание вышло осторожным.
- Там надо закрыть одну штуку.
- Какую?
- Не устраивай допрос.
- Я спрашиваю, какую.
- Техническую. Если не закрыть, у меня карту заблокируют. И тогда я вообще ничего не переведу.
Лена беззвучно засмеялась. Некрасиво, с горлом.
Роман услышал смешок и сразу насторожился.
- Она там?
- Лена пришла.
- Понятно. Сейчас будет суд.
- Какого суда?
- Да никакого. Просто она сейчас начнет.
Лена подошла к столу и наклонилась к телефону.
- Я уже начала. Привет, Ром.
- Привет.
- Билет у мамы. QR она тебе отправит. Деньги не отправит.
- Я с тобой не разговариваю.
- А ты ни с кем не разговариваешь. Ты рассылаешь заявки.
Тамара Михайловна зажмурилась, будто могла закрыть весь разговор.
- Лена.
- Что Лена? Он просит шесть восемьсот, чтобы вернуть тридцать семь. Это даже в рекламе быстрых займов стесняются так писать.
- Не ори, - сказал Роман.
- Голос повысила, да.
- Орешь.
- Тогда положи трубку и сядь в поезд.
Роман дышал в телефон. Тамара Михайловна вдруг поняла, что давно не слышала, как сын просто молчит. Обычно он говорил быстро, закидывал словами, как тряпками горящую плиту: «сейчас», «почти», «мам, ну ты что», «это последний раз», «ну не добивай». А сейчас молчал.
- Слушай, - сказал он тише. - Я правда все верну.
Тамара Михайловна открыла глаза. Лена стояла рядом с телефоном, побледневшая.
- Ты приезжай, - сказала Тамара Михайловна.
- Я приеду с деньгами.
- Приезжай без денег.
Он коротко усмехнулся, и в этом смешке не было ни радости, ни облегчения.
- Красиво звучит.
- Я серьезно.
- А я как буду вам в глаза смотреть?
- Глазами.
Лена удивленно подняла глаза. Тамара Михайловна сама удивилась: слово вышло не мягкое, не материнское, а кухонное, простое, как мокрая тряпка на краю раковины.
Роман молчал так долго, что Лена успела сжать край стола.
- Ром, - сказала она, - я не переведу тебе шесть восемьсот.
После этой фразы кухня стала больше. Как будто из нее вынесли старый шкаф.
- Ты не понимаешь.
- Возможно.
- Мне правда надо.
- Билет надо?
- И билет.
- Билет есть.
- А эти деньги...
- Нет.
Он не ругался. Это было хуже. Если бы он ругался, Тамара Михайловна могла бы обидеться и спрятаться в привычную боль: сын грубый, дочь жесткая, мать между ними. Но Роман только сказал:
- Я понял, - сказал он и отключился.
Тамара Михайловна еще секунду держала телефон у уха.
- Подожди, - тихо сказала Лена.
- Не надо.
- Я ничего.
- Вот и не надо.
Они сидели на кухне без звука. Аппарат для давления лежал на столе, манжета раскрылась, как пустой рукав. Билет белел рядом с телефоном. За стеной у Зои Павловны включился телевизор: мужской голос объяснял, как правильно сажать рассаду, хотя до рассады было еще далеко.
Через пять минут Тамара Михайловна встала, будто вспомнила срочное дело.
- Я суп выключу.
- Он уже выключен.
- Значит, включу.
Лена не стала поправлять. Мать открыла крышку кастрюли, посмотрела на картошку, закрыла. Потом сняла фартук и повесила на ручку холодильника.
- Я к банкомату схожу.
Лена подняла голову слишком быстро.
- Зачем?
- Проверю карту.
- В приложении видно.
- Мне надо пройтись.
- Не уходи туда.
- Я не буду ему переводить.
- Тогда я с тобой.
- Я сама.
- Я с тобой.
Тамара Михайловна хотела возразить, но устала. Они оделись молча. В подъезде пахло краской: на первом этаже неделю назад закрасили чужую надпись, и теперь стена казалась чистой только издалека. На улице было мокро, серый мартовский снег осел у бордюра черной ватой.
Банкомат стоял в магазине у касс. Тамара Михайловна вошла, как входят к врачу: прямо, строго, с внутренним приготовлением услышать плохое. Лена остановилась рядом с корзинами.
- Я здесь.
- Я вижу.
Тамара Михайловна вставила карту, набрала пароль. На экране появилось: «Доступно: 12 430,18».
Двенадцать тысяч четыреста тридцать рублей восемнадцать копеек.
Если перевести шесть восемьсот, останется пять шестьсот тридцать. До пенсии девять дней. В холодильнике есть суп, гречка, два яйца, кусок сыра. Зоя Павловна подождет. Лена может подождать. Коммуналка подождет. Сын не может ждать.
Она нажала «Перевод», не успев договориться с собой.
Пальцы сами нашли Ромкин номер. Номер был в избранных. Под именем «Рома сын» стояла звездочка. Она сама поставила, когда научилась пользоваться приложением: чтобы не искать.
Она ввела сумму: шесть тысяч восемьсот. Экран спросил: «Продолжить?»
За спиной у нее замерла Лена, но не подошла.
- Я отвернусь, - сказала дочь.
- Смотри.
Лена подошла так близко, что Тамара Михайловна почувствовала запах мокрой куртки.
- Посмотри на меня.
- Смотри, говорю.
Тамара Михайловна держала палец над зеленой кнопкой. На соседней кассе женщина спорила о скидке на масло. Ребенок просил шоколадку. Кто-то поставил корзину так резко, что бутылки внутри стукнули друг о друга.
- Если я не переведу, - сказала Тамара Михайловна, - он скажет, что мы его бросили.
- Скажет.
- И что?
- И будет неправ.
- А если он не сядет?
- Это будет его выбор.
- Ты легко говоришь.
Лена долго смотрела на экран, не на мать.
- Нелегко. Я просто уже однажды перевела.
Тамара Михайловна повернулась к ней всем корпусом.
- Когда?
- В январе. Двадцать тысяч. Я тебе не сказала.
У Тамары Михайловны внутри стало тихо и неприятно, как в комнате, где вдруг выключили холодильник.
- Ты?
- Я. Он сказал, что тебе нельзя знать, давление. Сказал, что закроет комнату и купит билет. Я перевела. Потом он попросил еще. Я не дала. Он перестал отвечать на три дня. Ты тогда думала, что у него смены.
Тамара Михайловна убрала палец от кнопки, будто от горячего.
- Почему ты молчала?
- Мне стыдно было.
- Тебе?
- Да. Я же умная. Я же все понимаю. А когда он сказал: «Лен, ну ты же у меня одна нормальная», я пошла и перевела. Хотела быть нормальной.
На экране банкомата мигнуло предупреждение о времени операции.
Тамара Михайловна нажала «Отмена» и выдохнула.
Чек не вышел. Банкомат вернулся к главному меню, как ни в чем не бывало.
Лена вдруг закрыла лицо ладонью, как маленькая.
- Прости.
- За что?
- Что не сказала.
- Ты мне тоже дочь.
Лена опустила руку и посмотрела на мать уже иначе.
Тамара Михайловна вынула карту и положила в кошелек. Потом купила хлеб, молоко и самый маленький пакет пряников. Лена несла пакет до дома, будто там было что-то тяжелое.
Когда они вернулись, на телефоне было четыре пропущенных от Романа и одно сообщение: «Мам, ты меня добиваешь». Тамара Михайловна села. Лена поставила хлеб на стол.
- Не отвечай.
- Я отвечу.
- Сейчас?
- Сейчас.
Она набрала: «Билет у тебя в сообщениях. Деньги не переведу». Стерла. Набрала: «Я тебя не добиваю». Стерла. Набрала: «Приезжай». Стерла и положила телефон.
- Ничего не могу написать, - сказала она.
Лена села напротив, уже не споря.
- Тогда не пиши.
- А если он...
- Остановись.
- Слушаю.
- Давай хотя бы одну минуту не будем придумывать, как он нас накажет.
У Лены под глазами лежали синеватые тени. Тамара Михайловна вдруг вспомнила, как дочь в семь лет прятала конфеты в пенале, чтобы Ромка не съел все сразу. Ромке было девять, и он находил любой тайник. Лена тогда плакала не из-за конфет, а от злости: «Он же знает, что я тоже хочу». Тамара Михайловна сказала: «Не жадничай, он мальчик, ему надо». Фраза вылезла из памяти, как ржавая булавка.
- Лен.
- Что?
- Я тебя тоже обижала.
Лена моргнула, но не отвернулась.
- Сейчас не надо про это.
- А когда?
- Когда Ромка сядет в поезд. Или не сядет.
Телефон снова засветился: Роман написал коротко и зло: «Ок. Тогда не ждите».
Тамара Михайловна прочитала и почувствовала, как тело привычно рванулось вперед: ответить, вернуть, сгладить, отменить, послать хоть тысячу. Только чтобы не это ледяное «не ждите».
Лена видела все и не торопила.
- Он знает, куда нажать.
- А если правда?
- Правда что?
- Что не ждать.
Лена не ответила. В этот момент в дверь позвонили, и Тамара Михайловна вздрогнула.
- Кто это?
- Я открою.
Лена вышла. В коридоре раздались голоса. Тамара Михайловна узнала Зою Павловну.
- Тамарочка дома? Я на минуту.
Соседка вошла в кухню в пуховом жилете, с сеткой мандаринов в руке.
- Я вам тут принесла. На рынке хорошие были, не деревянные.
- Зоя Павловна, мне сейчас...
- Я деньги не забирать. Что вы сразу лицом?
Тамара Михайловна устало улыбнулась, хотя улыбаться было нечем.
- Я лицом?
- Лицом. У вас такое лицо было, когда вы с балкона белье уронили на козырек. Сидите, я сама.
Зоя Павловна поставила мандарины на стол, увидела билет, телефон, тонометр, Лену у двери и все поняла не полностью, но достаточно.
- Роман?
Тамара Михайловна кивнула, не поднимая глаз.
- Едет?
- Не знаю.
Зоя Павловна села без приглашения, как садятся свои.
- Тогда слушайте старую женщину.
- Вы не старая.
- Это пока свет удачный. У меня Витька тоже таким был. Не с телефоном, с гаражами. Все покупал моторы, колеса, детали: «Мам, сейчас соберу, продам, поднимусь». Я ему цепочку отдала. Потом он пришел и сказал: «Мам, я дурак». Вот тогда я впервые не сказала: «Нет, сынок». Сказала: «Да».
Тамара Михайловна смотрела на соседку, будто та принесла не мандарины, а инструкцию.
- И вы его не жалели?
- Жалела. Только без денег. Жалость с деньгами у нас быстро становится зарплатой за чужую глупость.
- Ромка не глупый, - сказала Тамара Михайловна.
- А я и не говорю. Умные тоже умеют жить дурно. Иногда даже аккуратнее.
Лена вдруг хмыкнула. Телефон молчал, а до трех оставалось восемь минут.
Зоя Павловна разделила мандарин на дольки и подвинула тарелку к Тамаре Михайловне.
- Ешьте. У вас губы белые.
- Не хочу.
- Это не вопрос.
Она взяла дольку. Мандарин оказался кислым. Тамара Михайловна поморщилась.
- Хорошие, говорите?
- Я сказала, не деревянные. Про хорошие не обещала.
Лена рассмеялась первой. Потом Зоя Павловна. Потом Тамара Михайловна тоже, неожиданно для себя. Смех вышел короткий, мокрый, срывающийся, но настоящий. На секунду кухня перестала быть залом ожидания чужого перевода.
В 15:03 телефон издал короткий звук, и все трое посмотрели на экран.
Банк: входящий перевод 1,00 руб. Отправитель: Роман Кудряшов. Комментарий: «Проверь связь».
Тамара Михайловна почувствовала, как по спине пошел холод. Лена тихо сказала:
- Не отвечай.
Следом пришло сообщение от Романа: «Видишь, могу переводить. Теперь ты». Вот после этого дома стало тихо.
Не так, как бывает, когда все обиделись. И не так, как ночью, когда слышно трубы. Тишина стала ровной, взрослой. В ней каждый услышал не Романа, а себя.
Тамара Михайловна услышала, как много раз она принимала этот рубль за доказательство. Маленький знак: сын же помнит, сын же пишет, сын же не чужой. И за этим знаком она отправляла настоящие деньги, настоящие дни, настоящие куски своей жизни.
Лена услышала свой январский перевод. Зоя Павловна перестала чистить мандарин. Тамара Михайловна потянулась к телефону.
- Подожди, - сказала Лена.
- Не деньги.
Она открыла банковское приложение и нажала «Перевести». Не на шесть тысяч восемьсот. На один рубль.
Лена смотрела, не вмешиваясь, и это было труднее спора.
Тамара Михайловна долго печатала комментарий. Ошиблась в слове «дверь», стерла, написала снова.
Перевод: 1,00 руб. Комментарий: «Билет у тебя. Деньги нет. Дверь открыта». Она нажала «Отправить», и на экране появилось: «Перевод выполнен».
Зоя Павловна осторожно положила мандариновую кожуру на тарелку.
- Ну вот, - сказала она. - Первый раз вы ему отправили не деньги.
Тамара Михайловна не ответила, только положила телефон экраном вниз.
Роман долго не писал. Лена принесла плед, Зоя Павловна ушла к себе, оставив мандарины и короткое: «Если что, стучите».
Ближе к вечеру Роман прислал: «Ты серьезно?»
Тамара Михайловна ответила не сразу. Сидела перед телефоном, как перед человеком. Потом на экране пошло одно за другим: «Да». «Я не успею». «Успеешь, если выйдешь сейчас». «Мне надо закрыть». «Тебе надо выйти».
Он замолчал, потом написал про такси.
Тамара Михайловна набрала: «Автобус 28 до вокзала».
«С сумкой?»
Лена увидела сообщение и сказала почти без голоса:
- У него сумка легче нашей совести.
Тамара Михайловна хотела улыбнуться, но не смогла. Написала: «С сумкой».
Позже пришла размытая фотография остановки: желтый квадрат расписания, край рукава, дырка у манжеты. Тамара Михайловна почти встала проверить, высохли ли серые перчатки у батареи.
- Сядь, - сказала Лена.
Тамара Михайловна села, не споря.
Потом были короткие сообщения: «Вокзал», «Проводница ругается», «Сел».
На последнем слове экран потух. Нажимать снова она не стала.
- Сел, - сказала она.
Лена выдохнула и вдруг заплакала. Не громко. Без красивой позы. Села на табуретку, закрыла лицо руками и заплакала так, будто ей наконец разрешили быть не железной.
Тамара Михайловна пересела ближе и положила руку ей на спину.
- Ну, - сказала она. - Тише.
- Не тише, - ответила Лена сквозь пальцы. - Я устала тише.
Тамара Михайловна убрала руку. Потом снова положила, уже легче.
- Плачь.
Лена плакала минуту, может две. Потом вытерла лицо рукавом и сказала:
- Только не встречай его с блинами.
- А с чем?
- С тонометром.
Тамара Михайловна фыркнула впервые за сутки.
- Ты злая.
- Я голодная.
Они разогрели суп второй раз. Ели молча. Телефон лежал между ними, но уже не как судья. Скорее как усталый свидетель, которого наконец отпустили посидеть.
Поезд приходил утром в 8:36. Тамара Михайловна почти не спала: проверяла чайник, трогала перчатки у батареи, снова ложилась. В семь пришла Лена, сонная, с термосом.
- На вокзал, - сказала она.
- Тебе на работу.
- Я опоздаю. Хочу посмотреть, как человек выходит из поезда без выигрыша.
На вокзале Тамара Михайловна держала в кармане телефон и сложенный билет. Бумага помялась у сгиба.
- Не маши, - сказала Лена.
- Руки в карманах.
- У тебя рука уже приготовилась.
Тамара Михайловна спрятала руку глубже в карман.
Из восьмого вагона вышел Роман: худой, в серой куртке, со спортивной сумкой. Телефон он держал выключенным экраном к ладони.
Он увидел их и остановился в двух шагах от вагона.
Тамара Михайловна сделала шаг, но Лена удержала ее за рукав.
- Пусть сам.
Роман подошел не сразу, будто считал шаги.
- Привет.
- Привет, - ответила Лена.
Тамара Михайловна молчала и держала билет в кармане.
Он посмотрел на нее почти по-детски.
Она кивнула, не вытаскивая руки.
- Сумка тяжелая?
Он опустил глаза на старую спортивную сумку.
- Нет.
- Тогда сам понесешь.
Роман кивнул, принимая это как условие.
- Сам.
Они пошли к выходу. Никто не обнялся. Руки Тамары Михайловны просились вперед, но в кармане лежал билет и царапал кожу.
У выхода Роман остановился и посмотрел на мать.
- У меня денег нет.
- Мы заметили, - сказала Лена.
Он принял это молча, без прежней обиды в голосе.
- Сегодня просить не буду.
- Хорошее начало.
- У меня там много. Я не знаю, как это разгребать.
- Сначала домой, - сказала Тамара Михайловна.
Дома он снял обувь и замер у батареи. На ней сушились серые перчатки.
- Это мои?
- Твои.
- Я думал, выбросила.
- Я многое не выбрасывала.
Лена прошла на кухню, оставив их у батареи.
- И зря.
Роман не обиделся. Взял перчатки, повертел в руках.
- Дырявые.
- Зато твои.
- Не надо так.
Раньше она спросила бы: «Как?» И он начал бы объяснять, она защищаться, Лена вмешалась бы. Теперь Тамара Михайловна только кивнула.
- Хорошо.
На кухне Роман сел на край табуретки. Телефон положил перед собой экраном вниз.
- Включи, - сказала Лена. - Чтобы он был тут, а не под ладонью.
Он поморщился, но включил телефон.
- Я вчера хотел попросить еще. После того рубля. Набрал текст и не отправил.
- Почему? - спросила Тамара Михайловна.
- Ты написала: «Дверь открыта». Я стоял на остановке и понял: если сейчас попрошу еще, двери не будет. Будет только кнопка.
Лена поставила перед ним тарелку супа.
- Ешь.
- Есть не хочу.
- Это у нас семейное. Ешь.
Он взял ложку, как берут первое задание.
Тамара Михайловна села напротив. Ей хотелось спросить все: сколько должен, кому, что с работой. Но вопросы стояли толпой, а она впервые за долгое время не открыла им дверь.
- Сегодня поспишь, - сказала она. - Завтра будем считать. Твои долги. Наши долги. Без «выиграю» и «сейчас пройдет».
Роман опустил ложку и наконец посмотрел на них обеих.
- Мне стыдно.
- Нам тоже, - сказала Лена.
Воздух в кухне дрогнул. Но Лена не добивала. Она сказала это ровно, как ставят на стол еще одну тарелку.
Вечером Тамара Михайловна открыла историю переводов. Вчерашний рубль стоял рядом с Ромкиным рублем.
Роман Кудряшов: +1,00. Тамара Кудряшова: -1,00. Две маленькие строчки, из-за которых дом сначала замер, а потом начал дышать иначе.
Комментарий все еще был там: «Билет у тебя. Деньги нет. Дверь открыта».
Тамара Михайловна закрыла приложение и положила телефон рядом с распечатанным билетом. Билет уже был использован: просто мятая бумага с дорогой, которую Роман все-таки прошел.
Она сложила билет и убрала в ящик, где лежали гарантийные талоны, старые рецепты и запасные ключи.
В хозяйстве пригодится не билет, а память, что домой иногда возвращаются после перевода, который не дал денег.