После ухода бабушки вся семья собралась у нотариуса. Но когда он попросил родственников выйти и оставил в кабинете только Риту, она узнала то, что перевернуло всё, во что она верила тридцать лет.
Конверт лежал на столе между нотариусом и Ритой, и от него пахло чем-то старым. Не пылью даже, а временем, если у времени есть запах.
Нотариус, сухой мужчина лет шестидесяти с залысинами и очками на кончике носа, сложил руки перед собой и посмотрел на дверь. За ней гудели голоса. Мать, тётя Зина, двоюродный брат Лёша, его жена. Все пришли. Все ждали.
- Маргарита Сергеевна, я попрошу вас подождать одну минуту.
Он встал, подошёл к двери и приоткрыл её. Рита увидела мать. Та стояла у стены, прижав сумку к животу, и смотрела на нотариуса так, будто он собирался объявить приговор.
- Прошу всех подождать в коридоре. Мне нужно поговорить с Маргаритой Сергеевной наедине.
Мать дёрнулась вперёд.
- Почему? Я её дочь, я имею право присутствовать.
- Таково распоряжение завещателя, — нотариус говорил ровно, как человек, который произносил подобное сотни раз. — Валентина Петровна чётко указала порядок. Сначала я беседую с внучкой. Потом приглашаю остальных.
Мать открыла рот, но тётя Зина тронула её за локоть. Что-то шепнула. Мать сжала губы и отступила.
Дверь закрылась.
Рита сидела на стуле с жёсткой спинкой и не понимала, зачем она здесь одна. Бабушка умерла девять дней назад. Тихо, во сне, в той самой квартире на Ленинградской, где пахло укропом и старыми книгами. Рита приехала утром, когда «скорая» уже уехала. Мать сидела на кухне и пила воду из бабушкиной кружки. Той самой, белой, с трещиной на ручке.
- Всё, — сказала мать тогда. — Отмучилась.
Рита не стала спрашивать, кто отмучился. Бабушка или мать.
Девять дней. Поминки в кафе у вокзала. Рисовая каша, блины, компот. Тётя Зина плакала. Лёша ел молча, его жена Кристина ковыряла вилкой салат и смотрела в телефон. Мать сидела прямо, с сухими глазами, и ни разу не произнесла бабушкино имя.
И вот нотариус. Бабушка оставила завещание. Это удивило всех, потому что квартира была единственным, что у неё было. Однушка на Ленинградской, сорок один квадрат, хрущёвка с потолками два пятьдесят и балконом, на котором она сушила бельё до последнего лета.
Нотариус вернулся за стол. Поправил очки. Пальцы у него были длинные и жёлтые, как у человека, который когда-то курил, но давно бросил.
- Маргарита Сергеевна, ваша бабушка, Валентина Петровна Козлова, составила завещание восемнадцатого марта две тысячи двадцать третьего года. За три года до смерти. Она была в ясном уме, я лично удостоверял.
Рита кивнула. Руки лежали на коленях, и она не знала, куда их деть.
- Квартиру она завещала вам.
Пауза. Рита моргнула.
- Мне?
- Вам. Полностью. Без обременений.
Она ждала продолжения, потому что это не могло быть всё. Мать ждала за дверью. Тётя Зина. Все были уверены, что квартира достанется матери. Или поделится. Или что-то ещё. Но не Рите. Рите двадцать девять. У неё съёмная студия на окраине и кот по имени Фунт.
- Это не всё, — сказал нотариус.
Он положил руку на конверт. Бумага была плотная, желтоватая, углы потемнели от времени. На конверте бабушкиным почерком, круглым и наклонным, было написано: «Рите. Лично.»
- Валентина Петровна передала мне этот конверт в тот же день, когда составила завещание. Просила вручить после её смерти. Лично вам. В отсутствие других наследников и родственников.
Рита взяла конверт. Он был лёгкий. Внутри, судя по ощущению, два или три листа.
- Я могу прочитать здесь?
- Конечно. Я подожду.
Она провела пальцем по краю. Клей давно высох, и конверт открылся почти сам.
Письмо было написано от руки, тем же круглым почерком, но строчки шли неровно, словно бабушка писала не за столом, а на коленях. Или волновалась.
«Риточка, родная моя.
Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Не плачь. Я прожила хорошую жизнь, хотя и не всю правду в ней говорила. Вот об этом и хочу написать.
Ты всегда спрашивала про деда. Почему нет фотографий. Почему мать твоя не любит о нём вспоминать. Почему я молчу. Я говорила: умер рано, не о чем рассказывать. Это была неправда.
Дед твой, Сергей Козлов, не умер. Он ушёл. Ушёл, когда Наташе, твоей матери, было четыре года. Не к другой женщине. В никуда. Собрал рюкзак и уехал. Сказал, что не может больше жить так, как живёт. Что задыхается. Что я его душу. Что стены давят.
Я не стала его держать. Не потому что не любила. Потому что видела: ещё месяц, и он сделает что-нибудь страшное. Он не был плохим человеком, Рита. Он был больным. Тогда это так не называли. Говорили: нервный. Слабый. С причудами. А он просто не мог жить в четырёх стенах с ребёнком и женой. Ему было двадцать шесть лет.
Он уехал на Север. Работал на буровых. Присылал деньги первые два года. Не мне. На почту. Без обратного адреса. Я откладывала их в жестяную коробку из-под печенья. Ту самую, с оленями на крышке. Ты её видела у меня на антресолях.
Потом деньги перестали приходить. Я не знала, жив ли он. И не пыталась узнать.
Наташе я сказала, что отец погиб. Несчастный случай на работе. Она была маленькая, поверила. Потом выросла и не стала спрашивать. Ей было проще с мёртвым отцом, чем с живым, который бросил.»
Рита перевернула страницу. Пальцы подрагивали, и буквы на секунду поплыли.
«Но это ещё не всё, Рита.
В две тысячи пятом году мне позвонила женщина. Назвалась Ольгой. Сказала, что Сергей умер. По-настоящему. Рак лёгких. На Севере, в посёлке под Воркутой. Ему было пятьдесят восемь.
Ольга была его женой. Второй. Они прожили вместе двадцать два года. У них был сын. Его звали Андрей.
У твоей матери есть брат, Рита. Сводный. Ему тогда было девятнадцать. Сейчас ему тридцать девять.
Ольга позвонила мне, потому что Сергей перед смертью просил. Просил передать, что жалел. Не о том, что уехал. О том, что не написал. Ни одного письма за тридцать лет. Деньги отправлял, а слов не нашёл.
Я не рассказала Наташе. Не смогла. К тому времени она уже жила своей жизнью, у неё был муж, ты была маленькая. Зачем ворошить? Зачем ломать то, что она выстроила внутри себя? Мёртвый отец, несчастный случай, точка. Так было проще.
Но я записала телефон Ольги. И адрес. И имя: Андрей Сергеевич Козлов. Посёлок Северный, Воркутинский район.
Листок с этими данными лежит в конверте, вместе с письмом.
Рита, я не знаю, что ты будешь с этим делать. Может, ничего. Может, позвонишь. Может, расскажешь матери, а может, нет. Это твоё решение. Я оставляю его тебе, потому что ты единственная в нашей семье, кто умеет слушать, не осуждая.
Квартиру я тоже оставляю тебе. Не потому что не люблю Наташу. Люблю. Но она не простит мне этого письма. А тебе нужен дом.
Целую тебя, моя хорошая.
Бабушка Валя.»
Рита сложила листы обратно в конверт. Руки тряслись, и она прижала их к бёдрам, чтобы нотариус не заметил. Но он, кажется, и не смотрел. Сидел за столом и что-то записывал в толстую тетрадь.
В горле стояло что-то плотное, как будто она проглотила кусок хлеба и он застрял. Не комок. Просто невозможность говорить.
Дед был жив. Всю её жизнь, пока она росла, ходила в школу, сдавала экзамены, влюблялась, плакала, переезжала. Всё это время где-то под Воркутой жил человек, который был её дедом. И умер, когда ей было пять. Она его не помнила и не могла помнить, потому что никогда не видела.
А мать не знала. До сих пор не знает.
И есть Андрей. Дядя. Слово казалось чужим, как ботинок не того размера.
- Маргарита Сергеевна, вы в порядке?
Она подняла глаза.
- Да. Спасибо.
- Хотите воды?
- Нет.
Она убрала конверт в сумку. Застегнула молнию. Провела ладонью по ткани, разглаживая складку, которой не было.
- Мне нужно что-то подписать?
- Да. Несколько документов по квартире. Я сейчас подготовлю.
Пока нотариус печатал и раскладывал бумаги, Рита сидела и думала о жестяной коробке с оленями. Она её видела. Конечно, видела. Ей было лет десять, она рылась на антресолях в поисках ёлочных игрушек и нашла коробку. Тяжёлую, гремящую. Открыла. Внутри были пуговицы, старые монеты и свёрнутые в трубку квитанции. Бабушка тогда забрала коробку, сказала: «Не трогай, это мусор.» И поставила обратно.
Мусор. Деньги от человека, которого все считали мёртвым.
Рита вспомнила, как бабушка иногда замирала у окна. Стояла, обхватив себя руками, и смотрела на улицу. Не на что-то конкретное. Просто стояла. Мать говорила: «Опять задумалась, старая.» А бабушка молчала.
Теперь Рита знала, о чём она думала. О двадцатишестилетнем мужчине с рюкзаком, который однажды утром закрыл за собой дверь и не вернулся.
Документы были подписаны. Нотариус встал, протянул руку.
- Мои соболезнования ещё раз. Валентина Петровна была очень... определённая женщина.
Рита пожала ему руку. Ладонь была сухая и прохладная.
- Могу я пригласить остальных?
- Да.
Он открыл дверь. Мать вошла первой. За ней тётя Зина, Лёша, Кристина. Мать смотрела на Риту так, как будто пыталась прочитать по лицу всё, что произошло за последние двадцать минут.
- Ну? — спросила она.
- Сядьте, пожалуйста, — нотариус указал на стулья вдоль стены. — Я зачитаю основные положения завещания.
Мать не села. Стояла, сжимая ремень сумки обеими руками.
Нотариус зачитал. Квартира — Маргарите Сергеевне Козловой. Личные вещи — по отдельному списку. Книги — в библиотеку. Фотоальбомы — Рите.
Тишина.
Тётя Зина выдохнула первой.
- Всё Ритке?
- Квартира — да, — нотариус снял очки и протёр их краем рубашки. — Это право завещателя.
- А нам? — Лёша подался вперёд. — Мы же тоже родственники.
- Завещание составлено в соответствии с законодательством. Вы можете оспорить его в судебном порядке, если считаете, что есть основания.
Мать молчала. Это было хуже крика. Рита знала это молчание. Мать молчала так перед тем, как сказать что-то, после чего все жалели, что вообще заговорили.
- Мама...
- Не надо, — мать подняла руку. — Не сейчас.
Она развернулась и вышла. Каблуки простучали по коридору, и потом хлопнула входная дверь.
На улице моросил мелкий октябрьский дождь. Рита стояла у крыльца и не могла заставить себя достать зонт. Сумка висела на плече, и внутри неё лежал конверт, который весил как целая жизнь.
Тётя Зина вышла следом. Закурила, хотя обычно не курила.
- Ты знала?
- Нет.
- Значит, мать не знала тем более, — тётя Зина затянулась и выпустила дым в сторону. — Валентина всегда была себе на уме. Молчунья. Я тридцать лет рядом, а так и не разобралась, что у неё в голове.
Рита не ответила. Она думала о том, что тётя Зина говорит про квартиру, а конверт — это другое. Совсем другое.
- Наташка не простит, — сказала тётя Зина. — Ты же понимаешь.
- Понимаю.
- И что будешь делать?
- Не знаю.
Тётя Зина докурила, бросила окурок в урну и ушла к машине. Лёша с Кристиной уже сидели внутри. Кристина снова смотрела в телефон.
Рита поехала не домой. Она поехала на Ленинградскую.
Открыла дверь своим ключом. Бабушка дала ей дубликат, когда Рите было шестнадцать. «На всякий случай,» — сказала тогда. Рита не спросила, на какой случай.
Квартира пахла так же. Укроп, книги, что-то сладковатое, может быть, варенье, которое бабушка варила в августе и которое до сих пор стояло в кладовке. Четыре банки. Вишнёвое.
Рита сняла ботинки, прошла в комнату. Диван, шкаф с зеркалом, торшер с кисточками на абажуре. На подоконнике стоял кактус в горшке с надписью «Сочи 2014». Бабушка никогда не была в Сочи. Горшок принесла соседка.
Она села на диван. Достала конверт. Перечитала письмо. Потом ещё раз.
«Он не был плохим человеком, Рита. Он был больным.»
Двадцать шесть лет. Рите скоро тридцать. Она пыталась представить: мужчина, почти её ровесник, стоит в этой квартире, когда стены были другого цвета и мебель была другая, и собирает рюкзак. Четырёхлетняя дочка спит в соседней комнате. Жена стоит в дверях и не держит. Не потому что не любит.
Потому что видит.
Рита положила письмо на колени и посмотрела в окно. За окном был двор. Качели, на которых она качалась в детстве. Берёза, которая была тогда тонкая, как палка, а теперь заслоняла полнеба.
В конверте, кроме письма, лежал сложенный вчетверо листок. Рита развернула его. Почерк другой, не бабушкин. Ровный, как в школьной тетради.
«Ольга Викторовна Козлова. Тел. 8-921-***-**-**. Андрей Сергеевич Козлов. Пос. Северный, ул. Мира, д. 12, кв. 3.»
Под номерами бабушка дописала карандашом: «Проверяла в 2019. Номер рабочий.»
Две тысячи девятнадцатый. За четыре года до завещания. За семь лет до смерти. Бабушка звонила? Или просто проверяла, что номер существует?
Рита просидела на диване до темноты. Не включала свет. Слушала, как за стеной у соседей работает телевизор, как по трубам бежит вода, как где-то далеко сигналит машина.
Она думала о матери. О том, как сказать. И надо ли.
Мать прожила пятьдесят три года с мёртвым отцом. Выстроила вокруг этого стену. Не из злости, а из необходимости. Отец погиб. Точка. Можно жить дальше. Горевать не о ком, злиться не на кого. Просто несчастный случай.
А теперь Рита знала, что случая не было. Был выбор. Живой человек выбрал уйти. И прожил ещё тридцать лет. И завёл другую семью. И умер, так и не написав дочери ни строчки.
Как это сказать?
«Мам, дед не погибал. Он ушёл. Жил под Воркутой. У тебя есть брат.»
Невозможно. Как выстрел в тишине.
Но и молчать, как бабушка молчала, Рита не хотела. Потому что молчание не защищает. Оно накапливается, как вода за плотиной, и рано или поздно прорывает.
Телефон зазвонил в восемь вечера. Мать.
Рита долго смотрела на экран. Имя мигало: «Мама». Палец завис над кнопкой.
- Алло.
- Зачем она это сделала?
Голос был ровный. Без слёз, без крика. Тот голос, который Рита боялась больше всего.
- Мам, ты про квартиру?
- А про что ещё? Я её дочь. Единственная дочь. Я за ней ухаживала, я к ней ездила каждые выходные, я её хоронила. И она оставила квартиру тебе.
- Я не просила.
- Знаю, что не просила. Вопрос не к тебе. Вопрос к ней. Но её уже не спросишь.
Пауза. Рита слышала, как мать дышит. Тяжело, как после подъёма по лестнице.
- Ты ведь не знаешь, зачем она тебя оставила одну, — сказала мать. — Нотариус. Разговор. Зачем?
- Мам...
- Что там было, Рита?
Она могла соврать. Сказать: ничего особенного, просто формальности. Мать бы не поверила, но приняла бы. Как принимала всё, что было проще принять, чем разбирать.
- Мне нужно время.
- Время для чего?
- Подумать.
- О чём тут думать? Квартира, завещание, точка. Или там было что-то ещё?
Мать чувствовала. Как всегда. Чувствовала, что за стеной есть ещё одна стена.
- Мам, давай встретимся завтра. Не по телефону.
- Ты меня пугаешь.
- Не хочу пугать. Просто... не по телефону.
Молчание. Длинное, как коридор нотариальной конторы.
- Ладно. Завтра. Ко мне приезжай. К десяти.
- Хорошо.
- Рита.
- Да?
- Она тебе что-то рассказала? Оттуда? Письмо? Записка?
Рита закрыла глаза.
- Завтра, мам.
Гудки.
Она не спала. Лежала на бабушкином диване, укрывшись пледом, который пах лавандой. Бабушка клала лаванду в шкаф, в маленьких мешочках из марли. Рита в детстве думала, что это волшебные мешочки, и однажды развязала один. Внутри были сухие фиолетовые палочки. Бабушка не ругалась. Сказала: «Это от моли, Ритка. И для красоты.»
Для красоты. Бабушка Валя, которая тридцать лет хранила тайну, прятала деньги в коробку с оленями, проверяла чужие номера телефонов и написала письмо, которое не решилась отправить при жизни. Для красоты.
За окном шумел дождь. Капли стучали по жестяному козырьку балкона, и этот звук Рита помнила с детства. Она засыпала под него, когда оставалась у бабушки на каникулах. Бабушка садилась рядом и гладила её по голове. Не говорила ничего. Просто сидела.
Сколько раз она хотела рассказать? Сколько раз открывала рот и не могла? Или могла, но решила, что не нужно?
Рита перевернулась на бок. Плед сполз на пол. Она не стала его поднимать.
Утром она встала в шесть. Сварила кофе в бабушкиной турке, той самой, медной, с вмятиной на боку. Кофе был в жестяной банке на верхней полке. Молотый, кисловатый, крепкий. Бабушка пила только такой.
Рита стояла у окна с кружкой и смотрела, как двор просыпается. Женщина в зелёной куртке выгуливала собаку. Мужчина в спортивном костюме бежал по дорожке, не обращая внимания на лужи. Качели мокро блестели.
Она достала листок с номерами. Положила на стол. Рядом поставила кружку.
Андрей Сергеевич Козлов. Тридцать девять лет. Живёт в посёлке под Воркутой. Работает, наверное, там же, где работал отец. Или нет. Может, давно уехал. Может, номер уже не рабочий. Бабушка проверяла в девятнадцатом, а сейчас двадцать шестой.
Семь лет.
Рита допила кофе. Вымыла кружку. Поставила её на полку, рядом с белой кружкой с трещиной.
Звонить или нет. Этот вопрос стоял перед ней, как дверь, за которой может быть что угодно.
Но сначала мать. Мать первая.
К десяти Рита была у матери. Квартира пахла свежим хлебом. Мать пекла, когда нервничала. Это Рита знала с детства: если в доме пахнет хлебом, значит, мать не спала, крутилась, думала, а потом встала в пять и замесила тесто.
На столе стоял чай и тарелка с нарезанным хлебом. Масло в маслёнке. Мать сидела напротив, прямая, как линейка, в домашнем халате с вышивкой по воротнику. Волосы собраны в узел. Лицо сухое, без косметики. Морщина между бровями стала глубже за последние дни, или Рита раньше не замечала.
- Садись.
Рита села. Положила сумку на соседний стул. Конверт лежал внутри, и она чувствовала его присутствие, как чувствуешь взгляд в спину.
- Ешь.
- Мам, я не голодная.
- Ешь, я сказала.
Рита взяла кусок хлеба. Он был тёплый, мягкий, с хрустящей коркой. Она откусила и почувствовала, что не может глотать.
- Ну? — мать смотрела на неё. — Говори.
Рита положила хлеб на тарелку. Вытерла пальцы салфеткой. Потом ещё раз.
- Бабушка оставила мне письмо.
- Какое письмо?
- Личное. В конверте. Нотариус передал.
Мать не двигалась. Только пальцы на кружке побелели.
- И что в нём?
- Мам, ты только... не вставай. Хорошо? Просто послушай.
Мать чуть наклонила голову. Движение почти незаметное, но Рита его считала: тревога.
- Дед не погиб, — сказала Рита. — Он ушёл. Когда тебе было четыре года. Уехал на Север. Бабушка знала это всё время.
Мать не шевельнулась. Ни один мускул на лице не дрогнул. Только зрачки расширились, как будто в комнате стало темнее.
- Что?
- Он жил под Воркутой. Работал на буровых. Умер в две тысячи пятом. Рак лёгких.
Мать медленно опустила кружку на стол. Чай плеснул через край. Капля потекла по белой скатерти, оставляя бурый след.
- Нет, — сказала мать.
- Мам...
- Нет. Он погиб. На работе. Мать сказала.
- Бабушка соврала. Она написала об этом. Всё объяснила. Почему.
- Почему? — голос матери стал тихим. Это было страшнее крика. — Почему она соврала мне?
Рита потянулась к сумке. Достала конверт. Положила на стол, рядом с бурой каплей на скатерти.
- Прочитай.
Мать читала долго. Рита считала капли за окном. Дождь не прекращался. Четвёртый день подряд. Водостоки не справлялись, и вода текла по стеклу сплошной пеленой.
Когда мать дочитала, она сложила письмо. Аккуратно, по тем же линиям сгиба. Убрала в конверт. И поставила конверт к стене, прислонив к вазе с засохшими астрами.
- Андрей, — произнесла она. — У меня есть брат.
Не вопрос. Констатация.
- Сводный, — уточнила Рита.
- Сводный, — повторила мать. — Тридцать девять лет. Живёт под Воркутой.
Она встала. Подошла к окну. Руками обхватила локти, как обхватывала бабушка. Тот же жест. Рита только сейчас заметила.
- Она мне ничего не сказала, — мать говорила в стекло. — Тридцать лет. Пятьдесят лет, если считать с тех пор, как он ушёл. Ни слова.
- Она хотела тебя защитить.
- От чего? От правды?
- От боли.
- А это, по-твоему, не боль? — мать обернулась. Глаза блестели, но слёз не было. — Узнать, что вся твоя жизнь стояла на вранье? Что отец не погиб, а просто не захотел тебя знать? Что мать молчала и улыбалась, и варила суп, и знала всё, и молчала?
Рита не ответила. Нечего было отвечать.
- И квартира, — мать усмехнулась. Горько, одним краем рта. — Квартира тебе. Потому что ты «умеешь слушать, не осуждая». А я, получается, осуждаю. Я, её дочь, которая ездила к ней каждые выходные. Каждые. Пятнадцать лет.
Она села обратно за стол. Взяла кусок хлеба, повертела в руках и положила на место.
- Мне пятьдесят три года, Рита. И я только что узнала, что мой отец прожил до пятидесяти восьми. Что у него была другая семья. Что он посылал деньги. Что он жалел. Не обо мне. О том, что не написал.
Она помолчала.
- Не обо мне.
Они сидели на кухне до полудня. Чай остыл. Хлеб подсох. Мать не плакала. Рита тоже. Они разговаривали так, как не разговаривали, может быть, никогда: без обвинений, без выводов, без попытки закрыть тему.
Мать спрашивала. Рита отвечала то, что знала. Мало.
- Ольга. Его жена. Она жива?
- Не знаю. Бабушка проверяла номер в девятнадцатом. Может быть.
- И Андрей.
- Да.
- Козлов? Он носит нашу фамилию?
- Видимо, да. Так в письме.
Мать перевернула конверт. Посмотрела на бабушкин почерк. «Рите. Лично.»
- Она не мне написала, — произнесла мать тихо. — Не мне.
Рита хотела сказать: «Потому что боялась.» Но не сказала. Это было бы слишком похоже на объяснение, а мать сейчас не нужны были объяснения. Ей нужно было пространство.
- Мам, ты хочешь позвонить? Ольге? Или Андрею?
Мать подняла голову. Посмотрела на Риту долго, как будто видела в ней кого-то другого.
- Не знаю. Не сейчас. Может быть, потом.
- Хорошо.
- Но и ты не звони. Пока. Ладно?
- Ладно.
Мать встала. Собрала со стола тарелки. Поставила в раковину. Включила воду. Мыла посуду, стоя спиной к Рите, и плечи у неё подрагивали, но Рита не стала подходить. Не сейчас.
Рита ехала домой в автобусе и смотрела в окно. Город за стеклом расплывался от дождя и скорости. Люди на остановках, зонты, витрины, мокрые собаки у магазинов.
Она думала о бабушке. О том, каково это: каждый день смотреть в глаза дочери и молчать. Каждый раз, когда Наташа говорила «отец погиб», кивать и не поправлять. Год за годом. Десятилетие за десятилетием.
И о деде. О мужчине, который в двадцать шесть лет не смог вынести четыре стены. Который уехал, потому что задыхался. Который присылал деньги без обратного адреса, а потом перестал. Который перед смертью попросил чужую жену позвонить первой.
Жалел. Не обо мне. О том, что не написал.
Мать услышала это. И повторила. Дважды.
Автобус остановился. Рита вышла. Дождь кончился, но воздух был влажный и холодный, и пахло мокрым асфальтом, опавшими листьями и чем-то горьковатым, может быть, дымом от чьего-то камина.
Она достала телефон. Открыла контакты. Набрала номер.
Не Ольги. Не Андрея. Она набрала тётю Зину.
- Тёть Зин, это Рита.
- Что случилось?
- Ничего. Ты знала, что дед не погиб?
Долгое молчание. Потом:
- Ох, Ритка.
- Ты знала.
- Не наверняка. Подозревала. Валентина один раз проговорилась. Давно. Мы выпили на Новый год, и она сказала: «Серёжка, наверное, тоже сейчас ёлку ставит.» Я переспросила. Она замолчала и больше к этому не возвращалась.
- И ты не стала копать.
- А зачем? Она не хотела, чтобы копали. Значит, были причины.
Рита прислонилась к стене дома. Штукатурка была мокрая и холодная.
- Тёть Зин, у мамы есть сводный брат. Ему тридцать девять. Живёт под Воркутой.
- Господи.
- Бабушка всё написала в письме. Мне.
- Почему тебе?
- Потому что я не осуждаю.
- А Наташа?
- Знает. Я ей показала.
- И как она?
- Не знаю. Посуду моет.
Тётя Зина помолчала. Потом сказала:
- Это она так справляется. Моет посуду. Как Валентина варила варенье.
Рита закрыла глаза. Да. Бабушка варила варенье. Четыре банки каждое лето. Вишнёвое.
Прошла неделя. Мать не звонила. Рита тоже не звонила ей. Они обе ждали, пока внутри уляжется.
Рита ходила на работу, кормила Фунта, варила макароны, стирала. Обычная жизнь. Но конверт лежал в верхнем ящике комода, и она знала, что он там. Как камень на дне реки: не видно, но течение вокруг него меняется.
Однажды вечером, в среду, она села на кухне и достала листок с номерами. Положила рядом с телефоном. Фунт запрыгнул на стол и лёг на листок. Рита сняла его, и на бумаге остался рыжий кошачий волос.
Она смотрела на номер.
8-921-***-**-**. Ольга.
Можно позвонить. Можно не звонить.
Мать сказала: «Не звони пока.» Прошла неделя. «Пока» это сколько?
Рита убрала листок обратно. Потом достала. Потом убрала снова.
Фунт смотрел на неё с подоконника зелёными глазами и не мигал.
В субботу позвонила мать.
- Приезжай.
- Когда?
- Сейчас.
Рита поехала. В автобусе было людно, воскресные шопинги и прогулки, и она стояла, держась за поручень, и думала: зачем «сейчас»?
Мать открыла дверь. Выглядела спокойной. Слишком спокойной, если знать, как читать это лицо.
- Проходи. На кухню.
На кухне пахло пирогом. С яблоками. Бабушкин рецепт, Рита узнала по запаху: корица, лимонная цедра, сливочное масло.
- Я думала, — сказала мать, стоя у плиты. Спиной к Рите. Всегда спиной, когда говорит важное. — Я думала всю неделю. Не спала почти. Просыпалась в три ночи и лежала.
- Мам...
- Подожди. Дай договорить.
Она обернулась. Фартук был испачкан мукой. На щеке белый след, как будто она тёрла лицо грязными руками.
- Я злилась на мать. Сильно. Так, что тряслись руки. А потом перестала.
- Почему?
- Потому что представила себя на её месте. Мне двадцать два. Муж уходит. Дочке четыре. Я одна. И мне надо что-то сказать ребёнку, когда тот вырастет и спросит: «Где папа?» Что я скажу? «Ушёл, потому что не мог дышать»? Это хуже, чем «погиб». Намного хуже.
- Бабушка так и написала.
- Я прочитала. Три раза прочитала. И знаешь, что меня больше всего... — мать запнулась. Провела ладонью по фартуку. — Не то, что он ушёл. Не то, что она соврала. А то, что он жалел. Перед смертью. Жалел, что не написал. Ни одного письма. За тридцать лет. Деньги посылал. А написать не смог.
- Может, не знал, что сказать.
- А я бы не знала, что ответить.
Они замолчали. Пирог в духовке шипел и потрескивал. Таймер показывал ещё семь минут.
- Я хочу позвонить, — сказала мать.
- Ольге?
- Андрею. Сразу Андрею.
Рита почувствовала, как что-то внутри сдвинулось. Не в груди. Глубже.
- Ты уверена?
- Нет. Но когда я буду уверена, я уже не захочу. Знаю себя.
Мать достала из кармана фартука сложенный листок. Тот самый, из конверта. С номерами.
- Ты его забрала? Из моего комода?
- Нет. Я переписала. Когда читала письмо. На всякий случай.
Рита улыбнулась. Мать заметила и нахмурилась.
- Что?
- Ничего. Бабушка тоже так говорила. «На всякий случай.»
Мать опустила глаза. Потом подняла. Морщина между бровями разгладилась. Не совсем, но немного.
- Позвоним вместе?
- Да, — сказала Рита. — Вместе.
Мать набрала номер. Рита сидела рядом, и между ними на столе лежал листок, и стоял пирог, который они так и не разрезали.
Гудки. Один, два, три.
На четвёртом ответили.
- Алло? — женский голос. Немолодой, хрипловатый.
- Здравствуйте. Это... это Наталья. Наталья Сергеевна Козлова. Мне нужен Андрей.
Пауза.
- Наталья? — голос на том конце изменился. Стал тише. — Козлова?
- Да.
- Господи. Мы вас ждали.
Мать посмотрела на Риту. В глазах стояло что-то, чему Рита не могла подобрать слова. Не страх, не радость, не облегчение. Что-то шире.
- Андрей на работе, — продолжила женщина. — Он вернётся в семь. Я Ольга. Вам Серёжа... отец ваш... он говорил о вас. Перед тем как... Он говорил.
Мать сжала телефон двумя руками, как будто он мог упасть.
- Я знаю, — сказала она. — Мне мать написала.
Рита вышла на балкон. Мать разговаривала с Ольгой, и голоса из кухни доносились приглушённо, как через стену. Слов было не разобрать, только интонацию: мать спрашивала, Ольга отвечала, обе говорили медленно, с паузами, как люди, которые ступают по тонкому льду.
С балкона был виден двор. Другой двор, не бабушкин. Но качели были такие же. И дерево. И мокрые лавочки.
Рита достала телефон и набрала сообщение. Не матери. Не тёте Зине.
Бабушке.
Открыла диалог. Последнее сообщение от бабушки было от августа: «Ритка, забери варенье. Четыре банки. Вишнёвое.»
Рита написала: «Мы позвонили, бабуль.»
Не отправила. Подержала палец над кнопкой. Потом стёрла.
В кухне мать засмеялась. Тихо. Коротко. Как будто сама удивилась, что может.
Пирог остывал на столе. Рита закрыла балконную дверь и пошла его резать.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: