«История — мамаша суровая», говаривал один отечественный мыслитель. :) И она обожает такие безжалостные опыты: Михаил Булгаков, который, по шутливому слову Ильи Ильфа, «только-только, скрепя сердце, признал отмену крепостного права», был заброшен судьбой жить и творить в красной России, посреди разбушевавшегося пролетарского моря. И наоборот, русский якобинец, поклонник «матушки пресвятой гильотины» Виссарион Белинский, был кинут страдать от непонимания современниками и изнывать в николаевскую Россию, в самое глухое и дремучее средоточие неподвижности и покоя. Оба — настоящие «попаданцы» своих эпох. Только Белинский (11 июня 1811 — 7 июня 1848) угодил в своё время из будущего, примерно из 1920-х, когда его взгляды стали мейнстримом. Ну, а Булгаков «влетел» в 1920-е, вероятно, как раз из благословенной эпохи Николая Палкина. :) Но главное, оба умудрились стать культовыми фигурами для молодёжи. Вот это надо было суметь! :) Правда, оба добились этого только посмертно...
Как Белинский не попал за решётку? Только чудом. Напомню, что его знакомец Фёдор Михайлович Достоевский за одно чтение вслух его письма Гоголю получил смертный приговор (!). Заменённый потом, правда, у самого эшафота — каторгой.
Комендант Петропавловской крепости Иван Скобелев, встречаясь со знаменитым критиком на Невском проспекте, находил забавным приветствовать его так: «Когда же к нам? У меня совсем готов тёпленький каземат; так для вас и берегу».
Комендант Петропавловской крепости Иван Скобелев, находивший забавным приветствовать Белинского при встрече приглашением за решётку
Александр Герцен пересказывал один спор с участием Белинского:
«Вдруг мою речь подкосил Белинский…он подошёл ко мне уже бледный, как полотно, и, ударив меня по плечу, сказал: „Вот они высказались— инквизиторы, цензоры, на веревочке мысль водить“… и пошёл, и пошёл. С грозным вдохновением говорил он, приправляя серьёзные слова убийственными колкостями. „Что за обидчивость такая: палками бьют, не обижаемся, в Сибирь посылают, не обижаемся, а тут Чаадаев, видите, зацепил народную честь, не смей говорить; речь— дерзость, лакей никогда не должен говорить! Отчего же в странах больше образованных, где, кажется, чувствительность тоже должна быть развитее, чем в Костроме да Калуге,— не обижаются словами?“
— В образованных странах,— сказал с неподражаемым самодовольством магистр,— есть тюрьмы, в которые запирают безумных, оскорбляющих то, что целый народ чтит… и прекрасно делают.
Белинский вырос, он был страшен, велик в эту минуту; скрестив на больной груди руки и глядя прямо на магистра, он ответил глухим голосом:
— А в ещё более образованных странах бывает гильотина, которой казнят тех, которые находят это прекрасным.
Сказавши это, он бросился на кресло изнеможённый и замолчал. При слове „гильотина“ хозяин побледнел, гости обеспокоились, сделалась пауза. Магистр был уничтожен…».
В.Г. Белинский в своём кабинете. Офорт О. Дмитриева. 1948
Да, Белинский не боялся так спорить, что посреди николаевской России выглядело почти самоубийством.
Вот другой похожий эпизод, описанный в мемуарах Константином Кавелиным: «Мне рассказывали, что ещё в Москве Белинский, будучи учителем, давал уроки у Мих. Мих. Бакунина, сенатора [дяди будущего анархиста], вероятно, его двум дочерям — Авдотье Михайловне и Прасковье Михайловне. По какому-то случаю у Мих. Мих. был обед, к которому учтивый хозяин дома пригласил и Белинского, пришедшего его поздравить перед обедом. Гости были разные московские сановные старички. Зашёл разговор о французской революции, о казни Людовика XVI. Гости отзывались об этих событиях с ужасом и омерзением. Белинский, читавший в это время историю революции и приходивший в такой восторг, что катался по полу, — молчал глубоко. Хозяин, из учтивости, счёл нужным втянуть в разговор Белинского и имел несчастие спросить его, как он думает об этих событиях. Тогда будто бы Белинский встал и, задыхаясь от страсти и ярости, торжественно вскричал: «Я бы на месте их (то есть вождей революции) трижды казнил Людовика!» Эффект этой фразы на старичков был будто бы потрясающий».
Борис Лебедев (1910—1997). «В.Г. Белинский. Я бы на месте их... трижды казнил Людовика». Из альбома «Белинский в жизни». 1947
Из высказываний Белинского:
«Наши непорядки исправит мать пресвятая гильотина!».
«Тысячелетнее царство божие утвердится не сладенькими и восторженными фразами идеальной и прекраснодушной жиронды, а... обоюдоострым мечом слова и дела Робеспьеров и Сен-Жюстов».
Белинского считали в «высоких сферах» крайне опасным человеком. От верной тюрьмы и каторги его избавила только смертельная болезнь, преждевременно сведшая его в могилу. Но даже на пороге смерти он едва не оказался под стражей. Это изобразил художник Алексей Наумов:
Алексей Наумов (1840—1895). Н.А. Некрасов и И.И. Панаев у больного В.Г. Белинского. 1881
Часто, даже в наше время, эту картину публикуют, отрезая правую часть, с прихожей, но ведь самое интересное на холсте происходит именно там! Картина изображает умирающего Виссариона Григорьевича в 1848 году. Уже в феврале того года глава штаба Корпуса жандармов и начальник третьего отделения, Леонтий Дубельт, звал к себе Белинского для объяснений. Но тот был тяжело болен и не мог уже выйти из дома. На месяц его оставили в покое. Но 27 марта к нему вновь явился жандарм с новым вызовом. Именно этот момент и изобразил художник, видна растерянность и тревога присутствующих, а в прихожей возвышается, блистая шлемом, грозная фигура жандарма...
Тот же момент позднее изобразил и Борис Лебедев:
Борис Лебедев. Вызов в 3-е жандармское Отделение
Анатолий Луначарский в 1923 году, когда историческое время, наконец «догнало» Белинского и наступила его настоящая эпоха, говорил о нём так:
«Типичный интеллигент, разночинец средины XIX века, он был, в сущности говоря, почти пролетарий. Он был нищ, ни с кем и ни с чем не связан. С самых детских годов своих он видел вокруг себя угнетение всего окружающего...
Белинский же уже с самого начала не доверял возможности вызвать в ускоренном порядке пробуждение народных масс. Он был одинок и сознавал своё одиночество. Он говорил: «Мы сделались зрячими. История открыла нам глаза. Не лучше ли было бы, чтобы они закрылись навсегда». Он познал всю скверну мира, для него выявилась пропасть, которая требовала его к переустройству жизни. Он слышал призыв прекратить страдания народа, из которого вышел, и не видел к этому решительно никаких путей...
Если Белинский был бы только романтиком, интеллигентом, поставленным в железные тиски, он решил бы вопрос теоретично... Нет, он не был фантастом. Он был настолько борцом, что ему нужны были реальные результаты в этом мире. Он был поклонником силы, энергии и победы. Всё это в нём было настолько живо, что он согласился было признать право силы, чтобы только не казаться поклонником бессильного права...
Вспомните знаменитый разговор его с чиновником у Грановского, в изложении Герцена. Чиновник заговорил об образованных странах, где людей критикующих сажают в тюрьму. Тогда Белинский, весь трепеща, возразил: «А в ещё более образованных странах защитников старины посылают на гильотину». Все, вплоть до Герцена, были тогда испуганы. Да, это был критик, готовый пустить в ход критику оружием, — гильотину, как инструмент критики».