Дом в деревне Горюхино встретил Николая Петровича тишиной. С того самого дня, как Егор уехал в город и женился на Свете, прошло два года, но мужчина до сих пор не привык.
Он поставил ведро с водой из колодца на лавку и прошел в горницу. На столе, накрытом клеенкой с ромашками, лежало неотправленное письмо.
Он писал его три недели назад, перечитывал десять раз, но так и не решился опустить в ящик.
Крупным, округлым почерком было выведено: «Сынок, приезжай. Картошку копать пора. Мать грустит. Отец».
Вспомнив про картошку, он и сам усмехнулся этой приписке. Как будто Егору, менеджеру в крупной строительной компании, нужна их картошка. Но так было проще. Сказать: «Мы соскучились» — значит показать слабость.
А сказав: «Картошка пропадает», — обозначить дело, необходимость, которой нельзя перечить.
Звякнул телефон. Старый, кнопочный, на зарядке, воткнутый в розетку у иконостаса.
Николай Петрович не торопился. Он знал, что это не Егор. Сын звонил по средам, ровно в восемь. Сегодня был вторник, половина седьмого.
— Алло, — буркнул он.
— Николаич, здорово. Зинка дома? — голос принадлежал соседу, дяде Вите, с которым они вместе пятьдесят лет назад бегали на Волгу купаться.
— Спит, — соврал Николай.
Зинаида Павловна, его жена, на самом деле сидела в дальней комнате перед маленьким телевизором и бесцельно щелкала каналы.
«Шепот в ночи» — очередной сериал про то, что любовь побеждает все. Она верила в это до сих пор.
— Моя тоже спит, — поддакнул дядя Витя. — Слушай, а правду бабы на базаре шепчутся, что Егор твой не приедет больше?
Николай Петрович молчал. В трубке шуршали помехи.
— Правду говорю, так и шепчутся. Мол, невестка — стерва, не пущает его в деревню. А он, парень видный, хвост поджал. Ты бы поговорил с ним по-мужски.
— Мой сын мужик, — отрезал Николай Петрович. — И разговоры ни к чему. Он занятой. У них работа, офисы, конторы.
— Оно, конечно, — не поверил дядя Витя. — Ладно, давай. Заходи вечером, пивка разопьем.
Николай Петрович положил трубку и долго смотрел на фотографию, висящую над комодом.
Свадьба Егора. Он — в черном костюме, слишком большом, с галстуком, который постоянно съезжал набок, и она, Светлана, в белом платье с пышной юбкой.
Тогда она еще улыбалась деревенским родственникам, но уже держалась обособленно.
На предложение Зинаиды Павловны «пойти в баньку, попариться березовым веничком» ответила ледяным: «Спасибо, я аллергик».
Зинаида Павловна на кухне резала лук к ужину. Слезы текли по ее морщинистым щекам, но она не вытирала их — так было легче объяснить свой вид, если войдет муж.
— Зин, — Николай Петрович встал в дверях. — Созвонись с Егором. Скажи, пусть в субботу приедут. Свете скажи, что мы купили… ну, не знаю… новый телевизор. Или интернет провели. Быстрый.
Зинаида Павловна покачала головой.
— Не поможет, Коль. Я в прошлый раз сказала, что мы козу купили, молока свежего захотят. А она сказала, что козье молоко — «специфический продукт, нарушающий микрофлору». Дословно запомнила. С
— Дура, — беззлобно констатировал Николай.
— Не дура, а образованная. Егору виднее.
— Виднее ему, что он выходные у ее родителей, у этих… интеллигентов, просиживает. В трешке их московской. А отец его картошку один копает.
Зинаида Павловна промолчала. Она думала о том, что в последний раз Егор был здесь на Пасху.
Приехал на полчаса. Света не вышла из машины — сослалась на мигрень. Егор принес кулич, бутылку «Хеннесси», постоял во дворе, потрогал забор, который они с отцом ставили, и уехал.
А перед отъездом погладил мать по плечу и прошептал: «Мам, ты не думай. Я сам решу, как лучше». Но «сам» пока не решалось.
***
В пятницу вечером, когда Николай Петрович как раз налил себе полстакана самогона и закусывал салом, телефон зазвонил снова. Он взял трубку дрожащими пальцами.
— Пап, не спишь? — голос у Егора был хриплый, как будто он простыл или плакал.
— Что случилось? Ты цел?
— Все живы. Пап, слушай… Я завтра приеду один. Светка дома остается.
— А что так? — спросил Николай Петрович натянутым голосом.
— Так надо. Я в семь утра выезжаю.
— Приезжай, — только и сказал отец.
Он тут же доложил жене. Ночью они оба не спали. Зинаида Павловна перестирала все половики в доме, хотя те были чистыми.
Николай Петрович до четырех утра чинил калитку, которая держалась на честном слове и одном гвозде.
В субботу в десять утра они уже были на ногах. Зинаида испекла шаньги, сварила курицу, нарезала сало тонкими, почти прозрачными ломтиками.
Николай побрился опасной бритвой, надел чистую рубаху, которую берег для визитов к начальнику районной администрации.
Егор приехал на своей белой «Тойоте» в начале двенадцатого. Вылез из машины один.
Он обнял отца, прижал к груди мать, которая заплакала сразу же, не сдерживаясь.
— Ну чего вы, мам, — сказал сын с натужной бодростью. — Я же приехал. На два дня.
— А Света? — осторожно спросила Зинаида Павловна, вытирая глаза фартуком.
— У Светы курсовая. Она педагог, знаешь. Второе высшее получает.
Николай Петрович усмехнулся, но промолчал. За столом Егор ел много, жадно, как будто в городе его кормили только воздухом.
Хвалил шаньги, говорил, что таких нигде не ел. А потом, когда мать вышла за квасом, вдруг тихо сказал отцу:
— Пап, помнишь, ты меня учил, как мужиком быть?
Николай отодвинул тарелку.
— Помню.
— А если мужиком быть — это уметь проигрывать?
— Это смотря в чем.
— Пап, Света… Она не разрешает к вам ездить, потому что… боится.
— Чего она боится? Змеи у нас? Или медведи по дорогам ходят?
— Она боится, что я… вернусь сюда и брошу ее. Понимаешь, ее родители — они другие. У них каждая минута расписана. Курсы, тренинги, йога. У них даже ужин — по таймеру. А тут… — он обвел рукой комнату. — Тут как в другом времени. И она не знает, как с этим жить.
— Так бы и сказала, — Николай Петрович налил себе еще квасу. — А то сделала из нас врагов.
— Нет, она просто меня ревнует к вам.
— Глупости, — отрезал отец. — Мужа ревнуют к другой бабе. А к отцу с матерью… это называется гордыня.
Егор замолчал. В открытое окно залетел запах свежескошенной травы и дальних лугов.
— Ты сам-то что решил? — спросил отец прямо.
— А я не решил. Я приехал воздухом подышать. Отойти от всего.
В этот момент Зинаида Павловна вернулась с большим глиняным кувшином. Поставила его на стол и поправила скатерть.
— Ну что вы там шепчетесь? Мужские разговоры? Егор, ты бы Свете гостинцев взял. Варенья моего малинового. Она в прошлый раз говорила, что любит.
— Она не брала, мам. Она сказала, что это слишком сладкое.
— А ты положи тайком в багажник. Пусть попробует. Может, понравится.
Егор слабо улыбнулся.
— Ладно, мам. Положу.
***
Вечером они сидели на веранде. Зинаида Павловна вязала что-то пуховое, хотя лето было в разгаре, — руки привыкли работать.
Николай Петрович достал старый патефон, который когда-то привез с городской свалки и починил, и поставил пластинку с Утесовым.
— Вот, — сказал он, — техника наша, деревенская, работает. А твои городские штучки, — он кивнул на айфон Егора, лежащий на столе, — молчат.
И действительно, айфон молчал. Потому что в Горюхино, за семь километров от центральной вышки, ловил только один оператор, да и тот с перебоями.
Вечером телефон Егора вдруг ожил и завибрировал. На экране высветилось: «Света».
— Извините, — Егор вышел в сад.
Николай Петрович не подслушивал, но тишина вокруг была такая, что каждое слово доносилось до веранды.
— Да, я здесь… Нет, Свет, я же сказал, у отца день рождения… Да. Ну, да, он через две недели… Почему я соврал? А ты бы отпустила, если бы я правду сказал? — его голос становился все выше. — Слушай, Света, да прекрати ты!… Нет, я не приеду завтра. Я сказал, что буду здесь до понедельника. Все. Конец связи.
Он вернулся на веранду. Лицо у него было красное.
— Пап, налей чего покрепче кваса.
Николай Петрович молча налил в стакан самогона. Егор выпил залпом, поморщился, но не закусил.
— Знаешь, — сказал он, глядя в темное небо, — она сказала, что если я не буду каждые выходные ездить к ее родителям, они обидятся. А про вас говорит: «Они же не маленькие, справятся».
Николай Петрович долго молчал. Потом взял патефон и переставил иглу. Утесов запел что-то про Одессу.
— Егор, — сказал он, не глядя на сына. — Мать твоя за этот год похудела на восемь килограммов. Врач сказал — от переживаний. Она не говорит тебе, потому что боится показаться слабой. Я тоже не говорю, потому что я мужик. Но ты приехал — и я скажу. Когда ты не приезжаешь, дом умирает. Не фигурально. Буквально. Печь не топится, калитка не скрипит, потому что некому ее открыть. Мы тобой живем. А эта… Света твоя… пусть она умная, пусть красивая, пусть знает про микрофлору, но семья — это не йога и не тренинги. Семья — это когда ты в грязь по колено, а тебя ждут. И не важно, в городе ты или в деревне.
Егор опустил голову. По его лицу текли слезы. Он давно так не плакал. Лет с пятнадцати, наверное.
На следующий день, в воскресенье, они вместе копали картошку. Николай Петрович лопатой, Зинаида Павловна собирала в ведра, а Егор, в белых кроссовках и брендовых шортах, таскал эти ведра к погребу.
Перед отъездом, когда машина была загружена банками с вареньем и мешком молодой картошки, Егор обнял отца.
— Пап, я сам позвоню. В среду. Как всегда.
— Ты не в среду позвони. Ты приезжай. Со Светой.
— Не знаю, получится ли.
— А ты попробуй. Скажи ей: или мы едем к моим родителям, или я к твоим тоже не поеду.
Егор сел в машину и завел двигатель. В окне показалось его лицо — решительное, почти злое.
— Скажу, — выдохнул он.
Машина уехала. Зинаида Павловна долго стояла у калитки, махала вслед, пока белая «Тойота» не скрылась за поворотом.
— Не приедет он больше, — тихо сказала она, поворачиваясь к мужу. — Не позволит она.
— А он и не спросит, — ответил Николай Петрович, беря ее за руку. — Я своего сына знаю. В нем наша кровь. А наша кровь — она густая. Ее городским шампунем не отмоешь.
Они пошли в дом. Печь еще хранила тепло, на столе стояли нетронутые шаньги, и где-то в глубине коридора одиноко звонил телефон.
***
Через три дня, в среду ровно в восемь, телефон у иконостаса не зазвонил. Николай Петрович просидел до половины десятого, перебирая в уме все возможные причины: разрядился, забыл, попал в пробку.
На восьмой день молчания Николай Петрович сам набрал сына, но тот не взял трубку.
Егор объявился через две недели. Вечером, когда уже стемнело, и деревня затихла, старый кнопочный телефон засветился в углу. Николай Петрович взял трубку с осторожностью.
— Пап, я на минутку. Света сказала… Она сказала, что если я выбираю вас, то могу не возвращаться. Дословно.
— А ты что сказал? — голос отца был сухим.
— Я сказал, что вы мои родители, и я не буду вас стыдиться.
На заднем плане послышался приглушённый женский голос — высокий, нервный, похожий на звон разбитой чашки.
Егор прикрыл трубку рукой, но слова всё равно пробивались: «Ты обещал, что после свадьбы всё изменится», «твоя деревня — это не моя жизнь», «она вечно лезет со своим вареньем». Потом глухой удар — словно телефон бросили на диван. И тишина.
— Сынок, — сказал Николай Петрович в пустоту. — Сынок, ты там?
Соединение оборвалось.
***
После того разговора Егор приезжал один — в сентябре, на две недели. Он много молчал, помогал отцу чинить крышу и косил траву.
Глаза у него были чужие, провалившиеся, и когда мать подавала шаньги к чаю, он брал две, потом три, жевал без всякого удовольствия и смотрел в одну точку.
— Ты поговори с ней, — не выдержала однажды Зинаида Павловна. — По-хорошему поговори. Скажи: мы не враги...
— Мам, — глухо ответил Егор. — Я устал говорить. Я за два года столько сказал, что на десять жизней хватит. Она не слышит.
В ноябре Егора уволили. Он сам не рассказывал, Николай Петрович узнал от дяди Вити, чья дочь работала в той же компании в бухгалтерии.
— Слышал, — дядя Витя переливал самогон в стаканы на кухне, — говорят, он объект провалил. В командировке был. А этот… как его… начальник, который всегда им недоволен, написал докладную. Егор и так загибался, а тут ещё и дома — ни мира, ни покоя.
Николай Петрович выпил, не чокаясь.
— Светка его совсем подмяла под себя, — продолжил сосед. — Слышь, Николаич, бабы говорят, она ему даже с отцом по телефону разговаривать запрещает. Контроль, понимаешь, тотальный. Телефон проверяет, машину отслеживает. Ревность.
— Не ревность это, — сказал Николай Петрович, глядя в окно на тёмную улицу. — Это власть. Она мужика не любит — она им командует.
***
Через год, в конце мая, когда яблони в саду отцвели и осыпали землю белыми лепестками, Егор приехал на стареньком «Форде», который взял у товарища. «Тойоты» не было — Света забрала её вместе с ключами от квартиры, когда он собирал сумку с вещами.
Он вошёл в калитку вечером, без звонка. Зинаида Павловна мыла окна к Троице и увидела его ещё издалека.
— Мам, — сказал Егор с порога, и голос у него дрогнул, как у мальчишки, — я больше не могу. Мы разводимся.
Она не заплакала, обняла, прижала его голову к своей груди и погладила по волосам — так давно, когда он прибегал из школы с разбитой коленкой.
— Ну и ладно, — сказала тихо женщина. — Ну и хорошо, сынок. Значит, не твоя. Значит, настоящая ещё впереди.
Николай Петрович вышел из сарая с молотком — чинил скворечник. Постоял, глядя на жену и сына, потом положил молоток на лавку, вытер руки о штаны и подошёл.
— Молодец, — сказал он через минуту. — Не сломался. Теперь будем жить заново. Картошки много — не пропадёшь.
Они стояли во дворе. Ветер шевелил простыни на верёвке, и где-то за лесом гремел первый летний гром. Егор поднял голову. Впервые за долгое время он смотрел не в землю, а в небо.
— Пап, — сказал мужчина, — а у тебя самогон ещё остался?
— Для такого дела найдётся, — ответил Николай Петрович, усмехнувшись. — Для такого дела и водки достану.
Зинаида Павловна ушла в дом и открыла банку с малиновым вареньем, поставила на стол, а рядом — свежие шаньги, ещё тёплые.
— Садитесь, мужики, — сказала она просто. — С приездом, сынок. С возвращением. А она… Бог с ней.
Первый гром грохнул уже над самой деревней, и тут же забарабанил по крыше тёплый, летний дождь.
Он смывал пыль с дорожек и наполнял дом свежим, горьковатым запахом мокрых листьев.