— Значит, так, — Лариса Михайловна поставила на стол сумку с таким грохотом, что задребезжали чашки. — Приехала. На лето. Дача ваша, я знаю, но мне сказали врачи: воздух, покой и зелень.
Марина не успела ничего ответить — свекровь уже разматывала шарф, оглядывая кухню с видом районного санитарного инспектора.
— Газ, смотрю, старый. Ну ничего, я с таким всю жизнь.
— Лариса Михайловна, — Марина держала полотенце двумя руками, — мы вас не ждали. Совсем.
— Вот и хорошо, что сюрприз! А то предупредишь — начнёте отговаривать. Где Серёжа?
— На огороде.
— Вот пусть и помогает матери разгрузиться. Я три сумки из автобуса тащила, не молодею.
Марина положила полотенце на крючок. Медленно. Очень медленно.
За окном светило июньское солнце, грядки только-только пошли в рост, Сашка с Лёшкой гоняли мяч у забора. Всё лето было распланировано: тихое, своё, заслуженное после десяти месяцев города. Без будильников. Без пробок. И — она в это верила честно — без чужих людей на кухне.
Серёжа вошёл с лопатой, увидел мать — лопата едва не упала.
— Ма? Ты как сюда?
— Ногами, Серёженька. Автобус до Малиновки, потом пешком два километра. Ноги пока ходят.
— Но мы же не… мы не говорили, что…
— Что не ждёте? Вижу. — Лариса Михайловна уже открывала холодильник. — Огурцы мелкие. Надо было другой сорт брать, я говорила.
Марина вышла на крыльцо. Села на ступеньку. Достала телефон, написала подруге Тане одно слово: «Приехала».
Таня ответила мгновенно: «Надолго?»
«На лето», — напечатала Марина.
Три минуты тишины. Потом: «Держись. Я привезу вино».
С веранды уже доносилось:
— Серёжа, где вы тут спите? Мне раскладушку поставь в маленькой комнате. И сквозняков не надо, у меня спина.
— Ма, там Лёшка спит.
— Лёшка молодой, перетерпит. Небось на полу не рассыплется.
Марина смотрела на грядки. На петрушку, которую сама сеяла в апреле. На качели, которые Серёжа повесил в мае специально для этого лета.
Три месяца, — подумала она. — Девяносто дней.
— Марина! — позвали с кухни. — Где у тебя заварка нормальная? Это что, пакетики? Господи, ну что за привычки.
Марина встала. Пошла в дом.
Девяносто дней.
Ничего. Бывало и хуже.
Хотя, если честно, она не могла вспомнить когда.
Первую неделю Марина держалась.
Говорила себе: пожилой человек, здоровье, воздух нужен. Серёжина мать, в конце концов. Терпи.
Лариса Михайловна обустраивалась основательно. Маленькую комнату она переставила по-своему — кровать к другой стене, коврик у порога, на подоконник выставила три горшка с геранью, привезённые в отдельном пакете.
— Так теплее, — объяснила она Марине, которая зашла и застыла в дверях.
— Это была детская, — сказала Марина.
— Была. А теперь нормальная комната.
По утрам Лариса Михайловна вставала в шесть. Гремела на кухне чайником, скрипела половицами, включала радио — старую «Маяк», который шипел и хрипел, но она слушала его с видом человека, наконец вернувшегося домой.
Серёжа спал до восьми. Мальчишки — до девяти. Марина просыпалась от первого чайника и больше не засыпала.
— Ты чего такая, — спросил Серёжа на пятый день, увидев, как она сидит с кофе у окна, — невыспавшаяся?
— Нормально.
— Мама тебя не обижает?
Марина посмотрела на него.
— Нет.
— Ну и хорошо. — Он зевнул, потянулся. — Она, знаешь, одна там целый год. Ей тяжело.
— Знаю.
— Ты потерпи немного.
— Сколько?
— Ну… до сентября.
Марина допила кофе. Поставила кружку в мойку. Пошла полоть грядки — единственное место на даче, где можно было побыть одной хотя бы час.
Но на третий день Лариса Михайловна вышла следом с маленькой скамеечкой.
— Я тебе помогу. Мне нельзя долго стоять, буду сидя.
Они пололи рядом. Молча. Минут десять.
Потом Лариса Михайловна сказала:
— Ты морковь загустила. Надо прореживать, а то вырастет мелочь.
— Я знаю.
— Ну так прореди.
— Лариса Михайловна.
— Что?
— Ничего.
Марина выдернула сорняк. Потом ещё один. Сорняков было много. Это, пожалуй, было хорошо.
Всё началось с помидоров.
Марина ставила банки на полку — первая заготовка, гордость, восемь штук ровными рядами. Лариса Михайловна зашла, оглядела, взяла одну банку, повертела.
— Рассол мутный.
— Так и должен быть. Я без уксуса делаю, на молочной кислоте.
— Это что за выдумки?
— Не выдумки. Рецепт проверенный.
— Проверенный кем? — Лариса Михайловна поставила банку с таким видом, будто вернула её на место из вежливости. — Я сорок лет помидоры закрываю. Мутный рассол — значит, прокиснет.
— Не прокиснет.
— Прокиснет, говорю тебе.
— Лариса Михайловна, — Марина повернулась, — это моя кухня. Мои помидоры. Мой рецепт.
Пауза.
— Ну-ну, — сказала свекровь и вышла.
Вечером за ужином она не взяла салат. Демонстративно. Серёжа покосился на мать, потом на Марину, ничего не сказал, потянулся за хлебом.
Сашка спросил:
— Баб, ты чего салат не ешь?
— Не голодная.
— Там огурцы с дачи, вкусные.
— Потом, потом.
Марина ела молча. Лёшка под столом пнул брата ногой — не лезь. Сашка пожал плечами.
После ужина Серёжа вышел за Мариной на крыльцо.
— Вы поругались?
— Нет.
— Она салат не ела.
— Я заметила.
— Марин.
— Серёжа, я ничего не сделала. Она сказала, что мои помидоры прокиснут. Я сказала, что не прокиснут. Это весь разговор.
Он помолчал.
— Она просто хочет быть полезной.
— Хорошо.
— Ты могла бы спросить у неё рецепт.
Марина посмотрела на него долго.
— Мог бы и ты, — сказала она наконец, — спросить у меня, как я.
Серёжа открыл рот. Закрыл. Ушёл в дом.
Через два дня Лариса Михайловна затеяла перестановку в летней кухне. Просто взяла — и передвинула стол к другому окну. Марина обнаружила это утром, с кофе в руке, и минуту просто стояла, глядя на новое расположение мебели.
— Так светлее, — сообщила Лариса Михайловна из угла, где уже раскладывала свои кулинарные журналы. — Ты сама увидишь.
— Это. Мой. Стол.
— Ну и что? Стол — он стол и есть. Главное, где удобнее.
— Мне было удобно там, где он стоял.
— Привыкнешь.
Марина поставила кружку. Взялась за стол — и двинула его обратно. Молча. Ножки проскрипели по полу.
Лариса Михайловна смотрела на неё. Марина смотрела на Ларису Михайловну.
— Значит, вот так, — сказала свекровь тихо.
— Вот так, — подтвердила Марина.
До конца дня они не разговаривали. Серёжа ходил между ними как сапёр по заминированному полю. Мальчишки почуяли напряжение и весь день просидели у речки.
Вечером Таня привезла вино. Они с Мариной сидели на качелях до темноты.
— Уедет же в сентябре, — сказала Таня.
— Это август, — ответила Марина. — Сначала август.
Август пришёл с жарой и грозами.
В первую же неделю залило погреб — Серёжа с Лёшкой весь день таскали воду, Марина носила им чай, Лариса Михайловна стояла на краю и давала советы. К вечеру погреб откачали, все были злые и мокрые, и за ужином никто особо не разговаривал.
А потом пропали помидоры.
Марина обнаружила это в воскресенье утром — полка в кладовке, где стояли восемь банок, была пустой. Она постояла, поморгала. Пересчитала мысленно. Восемь банок. Были. Нет.
Вышла на кухню.
Лариса Михайловна стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле.
— Где мои помидоры?
Свекровь не обернулась сразу. Помешала ещё раз. Потом повернулась.
— Открыла одну. Проверить. Прокисли, как я и говорила.
В кухне стало очень тихо.
— Вы. Открыли. Мои банки.
— Одну. Посмотрела — мутные, запах нехороший. Пришлось вылить остальные, пока Серёжа с мальчиками не отравились.
— Вы вылили все восемь банок.
— Для вашей же пользы.
Марина не сразу смогла говорить. Руки сами нашли спинку стула, держались.
— Лариса Михайловна, — произнесла она наконец, очень ровно, — это были мои заготовки. Я их делала три дня. Я за помидорами ходила на рынок в шесть утра. Вы не имели права их трогать.
— Я имею право беспокоиться о семье.
— Это не ваша семья! — вот тут голос всё-таки сорвался. — То есть — это не ваш дом. Не ваша кухня. Не ваши банки.
Лариса Михайловна выпрямилась.
— Я мать Серёжи.
— А я его жена. И это моя дача. Наша с Серёжей. Мы её покупали, мы за неё платим, мы сюда приехали отдыхать. И я уже три месяца молчу, когда вы переставляете мой стол, комментируете мою морковь и занимаете детскую комнату. Но банки — это был мой труд. Три дня. И вы просто взяли и вылили.
— Потому что они прокисли!
— Они не прокисли! Так и должно быть — мутный рассол, живое брожение, это нормально! Вы просто не знали и не спросили. Вы никогда не спрашиваете!
В дверях стоял Серёжа.
Непонятно, сколько он там стоял. Достаточно, судя по лицу.
— Что случилось? — спросил он.
— Твоя мать вылила мои помидоры, — сказала Марина.
— Я спасала семью от отравления, — сказала Лариса Михайловна.
Серёжа смотрел на мать. Долго.
— Мам. Ты правда вылила её банки?
— Они были испорчены.
— Они не были испорчены, — сказал он тихо. — Я видел эти помидоры. Марина делает их каждый год. Мы их едим всю зиму.
— Серёжа, я лучше знаю —
— Мам. — Он поднял руку. — Не надо.
Лариса Михайловна замолчала. Первый раз за лето — по-настоящему замолчала, без «ну-ну» и без «как знаете».
Серёжа повернулся к Марине.
— Прости. Я должен был раньше поговорить.
Марина смотрела в окно. Там качались качели — пустые, на ветру.
— Серёжа, — сказала она наконец, — я хочу одну ночь. Просто чтобы никто со мной не разговаривал.
Она взяла со стула кофту, вышла на крыльцо, потом в сад, потом за калитку. Пошла по просёлочной дороге в сторону речки, куда мальчишки бегали купаться.
Никто не пошёл следом.
Это было правильно.
Утром на кухне было непривычно тихо.
Лариса Михайловна сидела за столом — не у плиты, не с журналом, просто сидела, руки сложены перед собой. Радио не включала.
Марина вошла, поставила чайник. Достала две кружки. Немного подумала — поставила третью.
— Садитесь, — сказала она.
Лариса Михайловна посмотрела на неё. Пересела ближе к столу.
Пока закипал чайник, никто не говорил. За окном Серёжа гонял с мальчишками мяч — нарочно, чтобы не мешать. Было слышно, как Сашка кричит что-то про офсайд.
Лариса Михайловна первая нарушила тишину.
— Я не знала про рассол. Правда не знала.
— Теперь знаете.
— Я думала — испортились. Я хотела…
— Я понимаю, чего вы хотели.
Чайник щёлкнул. Марина разлила кипяток, поставила кружку перед свекровью.
— Лариса Михайловна. Вы можете оставаться до сентября. Но стол я верну, если снова передвинете. И в мои заготовки — не лезть. Договорились?
Долгая пауза.
— Договорились, — сказала Лариса Михайловна наконец. Без «ну-ну». Без оговорок.
Помолчали ещё. Допили чай.
Потом свекровь встала, постояла у окна, глядя на сад.
— Морковь твою я всё-таки проредила. Пока ты вчера ходила. — И прежде чем Марина успела открыть рот, добавила тихо: — Прости. Руки сами.
Марина посмотрела на её спину. На руки, сложенные вдоль бортика окна — узловатые, рабочие, привыкшие делать.
— Ладно, — сказала она. — Морковь — ладно.
В сад они вышли вместе. Серёжа увидел их из-за забора, и что-то в его лице разжалось, как пружина.
Грядка и правда стала лучше.
Марина не сказала об этом вслух. Но Лариса Михайловна, кажется, всё равно поняла — по тому, как невестка задержалась у морковной грядки чуть дольше, чем нужно.
До сентября оставалось три недели.
Можно было жить.