Я беседую с человеком, который разговаривает только во сне. А наяву в его словарном запасе всего три слова: «да», «нет» и «нико». И чаще — «нико». Поэтому некоторые так и называют этого 50-летнего мужчину — Нико, хотя имя его — Павел.
Павел Орлов появился на мужском подворье монастыря в деревне Лысая Гора четырнадцать лет назад. Чтобы пообщаться с ним, задаю однозначные вопросы, которые предполагают односложный ответ: «да» или «нет».
— Местные говорят, что вы пережили аварию. Это так?
— Да, да, — кивает Паша.
— Жена погибла?
— Д-д-да, — выдавливает он и спешит проморгать проступившие слезы.
— Сын?
Павел включает мимику и жесты, чтобы показать, что произошло с ребенком: складывает руки так, будто там лежит младенец, и прижимает воображаемое дитя к груди.
— Тоже… погиб?
— М-м-м… Нико, нико, — Паша мотает головой. Отец восстает против смерти, нависшей над сыном в моем вопросе.
— Сын живой! — догадывается мать Елена (Ткачёва), которая присутствует при нашем разговоре. Она уже научилась слышать и видеть в слове «нико» множество других слов: — «Нико» — это и «да», и «ни да, ни нет». Иногда «не знаю» или «ни то ни се», «то и это» и еще много чего. Я по профессии врач, несу на мужском подворье фельдшерское послушание. Когда только приехала сюда, пробовала с Павлом писать, читать — он не может. Когда говоришь — понимает. И я его понимаю, если приходит ко мне с жалобами на здоровье или за лекарством. Со всеми братьями научился общаться. С ним легко.
— Да! Нико-нико! — улыбается Павел.
На подворье Павел — главный садовник. Ухаживает за клумбами и смотрит за зимним садом.
— Любите цветы?
— Да! Нико! Угу! — понимаю, что растения явно радуют его глаз, если настолько ласкают слух.
— Розы? Тюльпаны?
— Нико-нико, — качается маятником ладонь садовника.
— Разные цветы? — догадываюсь по подсказке руки. Рука у него одна рабочая — правая. Вижу, что она покалечена.
Нико, прихрамывая, подводит меня к аккуратным клумбам.
— Нико-нико! — здоровается с цветами садовник.
Пионы кивают в ответ бутонами.
— Дома были цветы?
— Да… — тень ложится на лицо Нико, подмяв улыбку.
Удается узнать, что Павел родом из Бобруйска. Работал на «Белшине».
— Ж-шш-ж! — Паша рисует в воздухе ладонью круг.
— Колеса делали?
— О! Нико!
— И потом… та самая авария? — вновь приходится возвращаться к болезненным воспоминаниям.
Павел, вздохнув, бросает руку. Всё тело замолкает.
То, что он именует аварией, его мама называет «и покатился». Они часто созваниваются. Вот и сейчас Павел набирает номер телефона Елены Павловны, чтобы она рассказала о случившемся подробнее.
— Женился после школы. Им было по восемнадцать, — женщина говорит твердым голосом. — Девять лет прожили вместе. В 2007 году жена Паши умерла от отравления: отдыхали на юге, что-то съела, приехала — плохо, сильная интоксикация. Не спасли.
И покатилось: начал он пить, с работы выгнали, сваты из квартиры тоже выгнали, а внука забрали себе. Павла лишили родительских прав. Стал как бомж. Разбирал лифты, воровал детали. Отсидел за это два года.
А потом инсульт случился. Лечили его в больнице. Но речь так и не восстановилась. Откуда-то взялось это «нико».
Прописала его дома. Пенсию получал. И опять запил. Пришла как-то с ним в наш центр для инвалидов и говорю: «Я не могу с ним справиться. Помогите». И одна женщина предложила: «Давайте отвезу его на мужское подворье, что под Минском». Я, конечно, согласилась.
— Как считаете, в монастыре с Павлом справились? — спрашиваю у Елены Павловны.
— С 2012 года он на подворье. Раз в год приезжает к нам недели на две, как в отпуск. Его уже тянет туда.
А что дома? Сын его выучился, уехал во Вьетнам. Мы — старики. Сидит с нами, что пень, не общается. А в монастыре у него хоть какая-то жизнь есть, работу по силе дадут. Я благодарна.
По телефону разговариваем: «да», «нет». Горюет он, что его лучший друг умер. «Что ж, сынок, делать», — успокаиваю. «На пальцах» рассказал мне: есть у него еще три товарища. Слава Богу.
— Павел объяснил, что вы научили его молитве.
У женщины появляются мягкие интонации, а в ее рассказе — краски:
— Я не часто хожу в храм. Дома есть две иконы. Сама выложила из алмазной мозаики. Как-то Паша приехал, зашел, покрестился на образа. Слава Богу, — заканчивает разговор Елена Павловна.
Павел гладит кошку, что-то вспоминает.
— В монастыре есть проект «Ищу человека». С женщиной не пробовали познакомиться? — вырываю его из задумчивости.
— О! Не-не! — Паша кричит жестами, хлопает ладонью говорящей руки по голове, ноге и немой руке.
— Кошка у него есть, — снимает напряжение мать Елена.
Кошка тянется лапками к хозяину.
— Нико-нико! — смеется Павел.
— В снах, наверное, разговариваете?
— Да.
— И в молитве?
— О-о-о! — кажется, в этом долгом, убаюкивающем звуке Нико — весь смысл «аварии» и жизни после нее. Теперь главный собеседник Павла Орлова — Бог. И в этом диалоге слова не нужны.