Девоньки, не знаю, зачем я это пишу. Наверное, просто выговориться надо, сил нет держать в себе эту боль и эту злость. Мне шестьдесят пять лет, а жизнь моя сделала такой крутой вираж, что я сама порой не верю, как мы выжили. Всю меня вывернуло наизнанку, всю душу вытоптали, но я до сих пор стою. Хотя порой хочется просто сесть и завыть, честное слово. Но давайте по порядку, потому что накипело — просто до самого горла, а молчать я больше не могу.
Я ведь тоже когда-то была молодой и глупой, верила в любовь до гроба, в розовые сопли эти ваши. Итог: осталась с грудничком на руках в общаге, без копейки денег, без алиментов и с дипломом, который нафиг никому не нужен был в девяностые. Муженек мой, козёл такой, слинял в закат, как только запахло жареным, даже не оглянулся. Сказал, что дети это не его ответственность, и был таков. А я осталась одна-одинёшенька, смотрела на маленькую Алиночку и выла по ночам в подушку так, что зубы сводило. Страшно было, девки, до жути. Но я пахала как проклятая. Уборщицей, продавщицей, ночами полы мыла, посуду драила в кафешках за копейки, лишь бы у моей доченьки всё было. Я одевалась в секонд-хенды, недоедала, экономила на себе каждую копеечку так, что порой просто кипяток пила вместо еды, но у Алинки всегда были новые колготочки, яблочки, книжки, бантики. Я мечтала, глядя на неё, спящую в старой кроватке: «Ничего, доченька, мы прорвёмся. У тебя будет нормальная семья. У тебя будет всё, чего не было у меня». Я душила её своей любовью, всё тащила в дом, всё отдавала без остатка. Думала, она вырастет и скажет мне спасибо, поймёт, чего мне это стоило, скольких бессонных ночей, скольких мозолей на руках. Как же я ошибалась. Господи, какая же я была дура. Слепая дура.
Когда Алина выросла и родила мне Лерочку, я честно плакала от счастья. Прямо в роддоме рыдала, как ненормальная, медсестры бегали, воду носили, успокаивали. Я думала, что Бог наконец-то услышал мои молитвы, что за все мои страдания мне дана награда. Маленький тёплый комочек, моя кровинушка, моя роднулечка. Я снова чувствовала себя нужной, живой, важной. Алина к тому моменту уже была замужем за Славиком, всё честь по чести. Он бизнесмен, при деньгах, с квартирой в центре, всё как положено. Но вот незадача — именно в тот момент, когда Лерочка должна была появиться на свет, они затеяли в своей элитной квартире грандиозный евроремонт. Всё снесли под ноль, кругом бетонная пыль, рабочие, грязь, краска, мебель в упаковке, жуть кромешная. А рожать-то надо, с младенцем в ремонт не поедешь, это ж ребёнка угробить можно. И Алина со Славиком переехали ко мне в двушку — временно, на год где-то, пока ремонт доделают да пока ребёнок чуть подрастёт. И этот год, пока они жили у меня, был, наверное, лучшим в моей жизни, честное слово. Я нянчила Леру, варила борщи, стирала пелёнки, сидела ночами, когда у неё резались зубки, колики мучали, температура подскакивала. Я качала её на руках и пела колыбельные, те самые, что и Алине когда-то пела. Мне казалось, что вот она — семья. Полная чаша. Я готова была разорваться на тысячу частей, лишь бы деточка моя (уже внучка) была счастлива. Я думала, что мы с дочерью заодно, что мы одно целое, что все мои труды не пропали даром. Ох, как же я ошибалась, девоньки. Ошибки мои только начинались, и самые страшные были впереди.
Потому что как только ремонт закончился и Лерочке стукнуло чуть больше года, моя Алиночка быстро смекнула, что к чему. Они собрали вещи, погрузили всё в машину и съехали в свои отремонтированные хоромы с дизайнерским ремонтом, а меня словно выключили из розетки. Просто взяли и выбросили за ненадобностью. Я своё отработала — помогла с младенцем, пока ремонт, теперь свободна, иди отдыхай, старая. Дочь на глазах превратилась в холодную, расчётливую стерву, каких ещё поискать. Она вылизывала своего Славика, таскалась с ним по ресторанам, строила карьеру, делала вид, что она элита общества. А Лерку они пихали то в сад на продлёнку до семи вечера, то в кружки до ночи, то мне на выходные, как надоевшую собачонку, которую надо куда-то пристроить, чтобы не мешалась под ногами и не портила интерьер. Я видела, как ребёнок страдает без материнского тепла, как она жмётся ко мне и не хочет уезжать домой, в эти их холодные хоромы, где всё блестит, но нет ни капли души. Но стоило мне открыть рот и намекнуть, что девочке нужна мать, как мне рявкали по телефону: «Мам, не лезь! Ты своё уже отнянчила! Я сама знаю, как воспитывать!». Да только воспитание это заключалось в дорогих шмотках, айфонах и карманных деньгах, которые Алина швыряла дочери, лишь бы та не мешала ей жить свою красивую лощёную жизнь.
Когда Лерочке стукнуло пятнадцать, начался форменный кошмар. Алина звонила мне и визжала в трубку, что дочь отбилась от рук, что она неуправляемая хамка, что она позорит их семью. Девчонка замкнулась в себе, стала грубить, красить волосы в идиотский розовый цвет, потом в синий, прокалывать нос, таскать какие-то жуткие ботинки на толстой подошве. А что вы хотели? Дома — вечно пустые стены, мать на работе или на тусовках, отчим смотрит сквозь неё, как на пустое место, и в ус не дует. Вся любовь, которую она недополучила, вся эта нерастраченная нежность полезла наружу криво и косо. Она прогуливала школу, врала учителям, связалась с дурной компанией. А потом я случайно увидела её в парке, когда шла из магазина с тяжёлыми сумками. Она сидела на скамейке с каким-то патлатым шкетом, он курил, сплёвывал прямо под ноги, и смотрел на всех так, будто весь мир ему должен. А Лера смотрела на него такими влюблёнными глазами, что у меня сердце просто упало в пятки и разбилось вдребезги. Это была та самая первая любовь, когда башню сносит напрочь и никакие разумные доводы не работают. Я пыталась поговорить с ней по душам, чаем поила, пирог испекла, как в детстве. А она фыркнула и закатила глаза: «Ба, не читай нотации, ты отсталая, ты ничего не понимаешь в современной жизни, я взрослая и сама разберусь!». И меня так резануло это «отсталая», что я чуть не заплакала прямо при ней. Но промолчала, дура старая, не стала давить. А надо было кричать, надо было бить тревогу, за ноги её тащить к психологу, к врачу, куда угодно.
А потом грянул гром, от которого весь мой мир перевернулся и разлетелся на осколки. Лера пришла ко мне сама, без звонка, бледная как смерть, с трясущимися руками и красными заплаканными глазами. Она мялась в коридоре, не могла слова сказать, только дышала тяжело, как загнанный зверёк. А потом вытащила из кармана тест на беременность. Две полоски. Чёткие, яркие, жирные. Ей шестнадцать лет, девки, вы представляете? Я помню, как у меня потемнело в глазах, как пол ушёл из-под ног, и я просто рухнула на табуретку, потому что ноги отказали напрочь, стали ватными. Я не кричала, не было сил. Внутри была только звенящая пустота и одна мысль: «Господи, за что? За что нам это?». Деточка моя, маленькая глупая деточка, которая сама ещё ребёнок. Я знала этого ублюдка, который её обрюхатил. Мать его — местная алкашка с третьего подъезда, вечно с синяками, отец сидит за разбой, а сам пацан — сопля зелёная, которому даже восемнадцати нет. Как узнал про беременность, так сразу в кусты: «Это не моё, я вообще не при делах, доказывайте как хотите, я ничего не знаю». Классика жанра, мать его. Лерка ревела, уткнувшись носом в мои колени, сопли, слёзы, тушь потекла по лицу чёрными ручьями. Она хватала меня за руки, впивалась ногтями и просила только об одном: «Бабуль, родненькая, не говори маме, пожалуйста, она меня убьёт, она меня выгонит на улицу». И я, старая дура, пообещала ей, что мы что-нибудь придумаем. Пообещала, хотя сама не знала, что делать.
Но скрывать такое вечно было нельзя, вы же понимаете. Живот-то растёт, да и анализы, и врачи, и токсикоз этот жуткий. Когда я привела Леру домой к Алине и всё рассказала, скандал был такой, что у соседей сверху люстры качались, честное слово. Дочь орала так, что вены на шее вздулись канатами, лицо стало багровым, она металась по кухне, как раненый зверь, и крушила всё подряд. Чашку об пол шваркнула вдребезги, стул опрокинула, вазу разбила. И поливала грязью всех, и меня, и Леру, и весь белый свет. «Довоспитывалась, мамочка?! — визжала она мне прямо в лицо, брызгая слюной. — Ты её распустила, ты ей все позволяла, это ты во всём виновата! В тебя порода — принести в подоле, ты меня одна родила, теперь и эта туда же! Позор на мою голову! Что люди скажут?!». На Леру было страшно смотреть. Она вжалась в стену и молчала, белее мела, только слёзы текли ручьём, и она даже не пыталась их вытирать. А потом Алина выдала то, чего я никогда не забуду, хоть сто лет проживи. Она подошла к дочери, ткнула пальцем в её худой девчоночий живот и ледяным, абсолютно спокойным голосом, от которого мурашки по коже, произнесла: «Аборт. Завтра же. Без вариантов. Или выметайтесь обе прямо сейчас. Я не собираюсь содержать малолетнюю шалаву и её выблядка. Пусть эта дура сама расхлёбывает своё дерьмо». Я заступилась, сказала, что срок уже большой, что аборт опасен, что можно угробить девчонку на всю жизнь. На что дочь швырнула мне ключи от моей же собственной квартиры, которые я ей когда-то дала, и прошипела: «Раз такая добрая — нянчись сама! А мне этот позор не нужен, у меня бизнес, репутация, меня люди уважают!».
В ту ночь я вообще не спала ни минуты. Просидела на кухне до рассвета, смотрела в одну точку, пила валерьянку стаканами, но она не помогала. Я смотрела на спящую внучку, на её заплаканное, опухшее личико, и впервые за много лет во мне что-то окончательно оборвалось по отношению к собственной дочери. Я больше не чувствовала к ней ни любви, ни жалости, ничего, кроме глухой брезгливости и бесконечной, свинцовой усталости. Я вспомнила, как меня саму родственники гнобили за развод, как шарахались от меня на улице, как пальцами тыкали: «Разведёнка с прицепом, потаскуха». Как мне было тяжело без единого человека, который бы просто сказал: «Я рядом, я помогу». И я поняла: я не предам Леру. Я не дам убить этого ребёнка. Если моя дочь выросла чёрствой эгоистичной тварью, это не значит, что мы должны стать такими же. Утром я посмотрела Алине прямо в глаза и сказала очень тихо, но твёрдо, так, что она даже отшатнулась: «Ты можешь катиться к чертям собачьим со своим мужем и его вонючими деньгами. Мы справимся без тебя. Ты мне больше не дочь». Она только фыркнула, накрасила губы своей помадой за три тысячи рублей и уехала, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась. И не звонила потом несколько месяцев. Вообще. Как отрезало.
Дальше начались самые страшные полгода в моей жизни. Моя крошечная пенсия, немного накоплений, которые я откладывала на собственные похороны, и всё, больше у нас ничего не было. Лера ходила с пузом, бледная, худая, и соседки наши, эти змеи подколодные, шипели за спиной и прямо в глаза: «Ну вот, яблочко от яблоньки, вся порода такая, бабка гулящая, мать стерва, теперь и эта понесла в подоле. Позорище». Внучка рыдала ночами в подушку, я слышала, как она захлёбывается слезами в своей комнате, и у меня сердце разрывалось на куски. У неё началась жуткая депрессия, она не хотела есть, лежала лицом к стенке и говорила, что лучше бы ей умереть, что она никому не нужна. Ей было страшно, больно и безумно обидно. Она не понимала, как жить дальше без матери, которую, несмотря ни на что, всё равно любила. А я держалась из последних сил, хотя давление скакало до двухсот, сердце колотилось как бешеное, и скорая приезжала к нам трижды. Я таскала ей фрукты с рынка, выбирала самые дешёвые, торговалась за каждую копейку, покупала в секонд-хенде крошечные распашонки, ползунки, чепчики, пинетки. Я стирала их руками с детским мылом и раскладывала на балконе, чтобы всё было чистое, свежее. Я читала молитвы на ночь, стоя на коленях перед старой иконой, и просила только об одном: «Господи, дай нам сил, не оставь нас». На сохранении в больнице лежали трижды, и каждый раз я сидела под дверью отделения на холодном стуле сутками, приносила передачи, а Алина даже трубку не брала. Она кидала только сухие СМС, которые я потом сразу удаляла, чтобы Лера случайно не увидела: «Вы сделали свой выбор. Живите как хотите. Не жалуйтесь потом».
День родов я не забуду никогда, даже если доживу до ста лет и потеряю память. Лерочку увезли в реанимацию, начались осложнения, была реальная угроза, что мы потеряем и её, и малыша. Я металась в приёмном покое, как загнанное животное, готовая на стены лезть, рыдать, кричать. Руки тряслись так, что я не могла держать стакан с водой, он просто выскальзывал из пальцев. И я, дура старая, всё ещё надеялась на чудо, на то, что в дочери проснётся хоть что-то человеческое, хоть капля жалости. Я набрала Алину. Гудки. Сбросила. Набрала ещё раз. Она сняла трубку, и я услышала там музыку, смех, какой-то ресторан. «Мама, не звони мне сюда, я на массаже и на спа-процедурах. Если эта малолетка сдохнет — это будет лучший выход для всех, наконец-то закончится этот цирк». Она это сказала про свою родную дочь. Про мою Лерочку. Медленно, чётко, без капли сомнения, даже с каким-то облегчением в голосе. И тут меня переклинило окончательно. Весь мир схлопнулся в одну точку. Я вытерла слёзы, выпрямилась во весь рост и сказала в трубку только одну фразу, холодно, как лёд: «Ты мне больше не дочь. У тебя больше нет матери. Живи с этим». И отключилась, и зашвырнула телефон в сумку. Именно в тот момент я перестала жалеть Алину навсегда. Я поняла, что собственными руками вырастила морального урода, и этот факт надо принять как данность. Нечего тут рефлексировать, надо спасать Леру и младенца.
Лерочка родила. Мальчик, три сто пятьдесят, крепенький такой, здоровый орущий комок. Маленький Артёмка, Тёмочка, солнышко моё. Мой правнук. Когда мне дали взять его на руки впервые, я просто рухнула на стул и разревелась в голос, как не ревела с самой юности. Это было счастье пополам с такой щемящей, раздирающей душу болью, что не передать словами. Мы приехали домой втроём: я, Лера и этот крошечный свёрток. Лера постепенно оттаяла, стала улыбаться, начала учиться заочно, схватилась за ум. Эта трагедия, этот ад сделали из глупого подростка серьёзную, взрослую женщину, которая знает цену и жизни, и любви, и предательства.
А через месяц после выписки, представляете, заявилась наша «любимая» мамочка. Припёрлась на мою квартиру с букетом роз, с какой-то навороченной коляской за бешеные тысячи и с такой слащавой улыбочкой, будто она тут главная благодетельница и ничего не было. «Ну, мам, хватит дуться, — пропела она с порога, пытаясь отодвинуть меня в сторону и пройти внутрь. — Дай взглянуть на наследника, в конце концов, это же и мой внук, я имею право». И вот тут меня просто прорвало, как вулкан. Я встала в дверях насмерть, расставив руки, и сказала жёстко, глядя ей прямо в её наглые, холодные глаза: «Ты зачем пришла, Алина? Ты же сказала тогда: «пусть сдохнет». Твои слова? Скажи, твои? Ты нас прокляла, бросила умирать без денег и без помощи. Теперь Тёма — наш сын и внук. Лера — мать. А ты — просто пустое место, мимо проходящая тётка. Ты бросила своего ребёнка в беде, ты предала нас в самый страшный момент. Ты думаешь, деньги и элитная коляска это могут исправить? Ты нищая, Алина. Абсолютно нищая душой, и мне тебя даже не жаль. Ты мне противна. И пока ты не упадёшь на колени и не вымолишь, слышишь, не вымолишь прощение у той девочки, которую ты проклинала и хотела убить, ты для нас не существуешь. Уходи и не возвращайся без настоящего раскаяния. Без слёз и без правды. А с этим цирком — вон отсюда».
Она стояла с открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег. Привыкла, что старая мать вечно всё прощает, спускает на тормозах, лишь бы не ссориться. А я развернулась и захлопнула дверь перед её носом. За мной в комнате заплакал мой правнук, мой маленький Тёмочка, и этот крик был куда важнее её оскорблённого лица и её показных обид. Лера стояла в коридоре и молча смотрела на меня огромными, мокрыми от слёз глазами, а потом просто подошла, обняла меня изо всех сил и прошептала: «Спасибо, бабуль. Ты единственная, кто меня не бросил».
Вот так я стала мамой во второй раз в свои шестьдесят пять лет. Тяжело? Безумно. Ночи не сплю, спину ломит, денег кот наплакал. Но лучше быть бедной и гордой, чем богатой тварью без сердца и совести. Лера теперь говорит мне иногда: «Ба, ты святая». А я не святая. Я просто старая женщина, которая умеет любить своих детей. Всех, кроме тех, кто предаёт свою кровь и смеет желать смерти своим родным. Вот такая история, девоньки. Спасибо, что выслушали. Может, кому-то это поможет не наломать дров или, наоборот, вспомнить, что такое настоящая семья.
