– Егор Кузьмич, вы только не сердитесь, я не жаловаться звоню. Просто вспомнил ваш мед. Такой, знаете, чтобы ложку в чай, и сразу будто в доме светлее стало.
– Илья, ты чего это голосом таким говоришь? Простыл, что ли?
– Да нет, не простыл. Устал немного. У нас тут день сегодня длинный выдался. С утра прием, потом вызовы, потом опять прием. Сейчас сижу в ординаторской, чай пью. Чай, правда, пустой. Сахара кто-то последнюю пачку утащил, а в буфет идти уже сил нет.
– Ты ел сегодня?
На том конце провода стало тихо. Так тихо, что Егор Кузьмич услышал, как у него самого в сенях скрипнула старая доска. Ветер, видать, толкнул дверь, которую он с вечера не до конца прикрыл.
– Ел, – наконец сказал Илья и как-то виновато усмехнулся. – Утром. Булочку. Не смотрите на меня так через телефон, Егор Кузьмич. Я взрослый человек, врач, сам всем говорю, что питаться надо правильно.
– Врач он, – проворчал Егор Кузьмич, поправляя на плече старую вязаную кофту. – Сам себя беречь не умеешь, а туда же, людей учить.
– Ну вы же знаете, как бывает. То одно, то другое. Ничего, справимся. У нас народ хороший. Одна бабушка сегодня принесла мне яблоко. Сказала, что я худой, как палка от швабры.
– Правильная бабушка.
– Очень правильная. Только яблоко я в карман положил и забыл. Потом в халате нашел, оно уже помялось. Смешно получилось.
Илья засмеялся, но смех вышел короткий, усталый, будто человек не смеялся, а просто дверь прикрыл, чтобы сквозняк не тянул.
Егор Кузьмич молча смотрел в темное окно, где отражалась его кухня, лампа под желтым абажуром, стол с клеенкой в мелкую вишню, кружка с остывшим чаем и три банки меда на подоконнике. Мед стоял ровным янтарным светом, будто лето не ушло, а только спряталось под крышки.
– Илья, – сказал он, помолчав. – Ты завтра опять на работе?
– Конечно. Куда я денусь? У нас докторов не так много, чтобы по домам разбегаться. Вы только не вздумайте волноваться. Я просто позвонил голос ваш услышать. А то тут все либо кашляют, либо ругаются, либо спрашивают, почему талонов мало. А вы хотя бы ворчите по-человечески.
– Я тебе поворчу, – пообещал Егор Кузьмич. – Еще как поворчу.
– Вот и хорошо, – тихо сказал Илья. – Значит, порядок.
Они поговорили еще немного. Илья спросил про пчел, про старый улей у липы, про соседского кота Тимофея, который вечно спал на крышке омшаника и делал вид, что охраняет хозяйство. Егор Кузьмич рассказал, что Тимофей в охранники не годится, потому что мышь увидит и сам на табурет лезет. Илья опять рассмеялся, в этот раз чуть живее, а потом кто-то позвал его в коридоре, и он торопливо сказал, что побежал.
Трубка погасла. Егор Кузьмич еще долго держал телефон в ладони, как будто тепло от чужого голоса могло остаться в пластмассе.
Он не был Илье ни отцом, ни дедом, ни родным человеком по документам. Илья рос в соседнем доме, через два огорода от его пасеки. Мальчишкой бегал к Егору Кузьмичу за воском, за рамками, за разговорами. У других ребят были велосипеды, мячики, речка, а этот мог целый час сидеть на перевернутом ящике и смотреть, как пчелы входят в леток. Не лез, не махал руками, не визжал. Только спрашивал обо всем подряд.
– А они дома не путают?
– А у них начальница есть?
– А если одна пчела обидится, остальные узнают?
Егор Кузьмич тогда еще был крепче, и спина не ныла к вечеру, и руки не дрожали, когда он снимал тяжелый корпус. Он ворчал на мальчишку, что тот вопросы задает, как прокурор на собрании, но втайне радовался. В деревне редко кто интересовался пчелами дальше ложки меда к блинам.
Илья вырос, уехал учиться, потом вернулся в районную больницу. Егор Кузьмич сначала не поверил, когда его увидел в белом халате. Все казалось, что сейчас этот длинный доктор с серьезными глазами снова попросит кусочек вощины и убежит к пруду, где ребята строили плот из старых досок.
С тех пор Илья иногда звонил. Чаще всего поздно вечером, когда в доме уже пахло печкой, а на улице тянуло сыростью от огородов. Звонил не за помощью. Просто поговорить. Спросить, как пчелы. Пожаловаться на дождь. Посмеяться над каким-нибудь пациентом, который лечил колено капустным листом и обиделся, что капуста оказалась невкусная.
Егор Кузьмич эти звонки ждал, хотя сам себе в этом не признавался. Он вообще мало в чем признавался. Соседка Тамара говорила, что у него характер, как старая калитка. Пока не толкнешь как следует, не откроется. Егор Кузьмич отвечал, что калитка зато чужих не пускает. Тамара смеялась и несла ему суп в банке, потому что знала, что сам он опять весь день прожил на чае и черном хлебе.
В ту ночь он лег, но сон не шел. За окном скреблась ветка яблони, в печке посапывало последнее тепло, а в голове стоял Ильин голос.
«Чай пустой. Сахара нет. Ел утром. Булочку».
Егор Кузьмич повернулся на бок, подтянул к подбородку одеяло, потом сел и сердито хлопнул ладонью по колену.
– Доктор называется. Людей от простуды спасает, а сам яблоки в карманах мнет.
Он встал, накинул ватник и пошел в кладовку. Там пахло сушеными яблоками, луком, деревянными полками и медом. Банки стояли в два ряда. Больших уже почти не осталось, в этом году меда вышло немного. Весна была мокрая, потом жара ударила резко, липа быстро отцвела, и пчелы работали сердито, будто сами понимали, что лето у них кто-то укоротил.
Егор Кузьмич взял одну банку, поднес к лампочке. Мед был густой, темно-золотой, с мелкими крупинками. Хороший. Такой ложкой берешь, а он тянется нехотя, степенно, как старый хозяин с лавки поднимается.
– Эту, пожалуй, – сказал он.
Потом подумал, взял вторую. Потом третью. На полке осталась одна банка, самая красивая, с крышкой в синие цветочки. Ее он хотел оставить себе на зиму. Не потому что жалел, а потому что в доме должна быть хоть одна банка меда. Так у него всегда считалось. Есть картошка, есть соль, есть чай и есть мед. Значит, жить можно.
Он посмотрел на нее и тихо фыркнул.
– Последняя банка меда, – сказал он вслух. – Вот уж богатство нашел, Кузьмич. Сидишь над ней, как купец над сундуком.
Банку он тоже поставил на стол. Потом достал из шкафа старую матерчатую сумку с крепкими ручками. В нее легли банки, пучок сушеной мяты, пакет сухарей, две пары шерстяных носков, которые связала Тамара и всучила ему еще осенью, уверяя, что у него ноги всегда холодные, потому что он вредный. Носки были новые, серые, с кривоватой полоской. Егор Кузьмич подержал их, посопел и положил к меду.
Утром он проснулся раньше петухов, хотя петухов в деревне почти не осталось. Только у Федосьи за околицей один еще кричал так, будто его назначили главным по всему району. Егор Кузьмич растопил печку, выпил чай, завернул банки в старые полотенца и пошел к Тамаре.
Тамара открыла не сразу. За дверью что-то упало, звякнула ложка, потом раздался ее недовольный голос.
– Кто там в такую рань ходит, будто проверку устроил?
– Это я.
– Я так и поняла, что не министр культуры.
Она распахнула дверь. Стояла в халате и с полотенцем на голове. Увидела сумку в руках Егора Кузьмича и прищурилась.
– Куда собрался?
– В город.
– Зачем?
– Мед отвезти.
– Кому?
– Илье.
Тамара сперва открыла рот, потом закрыла. Она знала Илью, помнила его рыжим мальчишкой с облезлыми коленками, который таскал у нее с забора недозрелую смородину и честно говорил, что проверяет, не поспела ли.
– Сам поедешь?
– А кто за меня поедет? Тимофей?
– Тимофей умнее. Он в такую погоду на улицу нос не высунет.
За окном и правда было серо. Небо висело низко, вдоль дороги тянулась мокрая глина, на кустах черемухи дрожали капли. Автобус в райцентр ходил редко и всегда так, будто делал одолжение всем пассажирам сразу.
– Егор, ты с ума не сходи, – сказала Тамара уже мягче. – Позвони ему, пусть сам приедет, когда выходной будет.
– У него выходной, как у нашего сельсовета новая крыша. Все про нее говорят, а никто не видел.
– Тогда передай с кем-нибудь.
– С кем? С Пашкой-электриком? Он довезет до магазина и сам половину съест. С Галиной? Она до города неделю собираться будет. Нет уж. Сам отвезу.
Тамара посмотрела на него внимательно. Вредничать перестала. Только вздохнула, сняла с крючка старый зонт.
– На, возьми. И не спорь. Твой зонт в сарае мыши на общежитие разобрали.
– Мне зонт не нужен.
– Нужен. В городе дождь такой же мокрый, как у нас, только люди торопятся сильнее.
Она еще сунула ему в сумку два яйца, кусок домашнего сыра и маленький пакет с печеньем.
– Это ему тоже. Только не говори, что от меня. Скажи, будто сам догадался.
– Я на такого умного не похож.
– Вот именно, потому и не поверит.
На остановке уже стояли трое. Федосья с пустыми бидонами, Семен с запчастью от мотоблока и молодая женщина из нового дома, которую в деревне звали городская Лена, потому что настоящих Лен было еще две. Егор Кузьмич поставил сумку на лавку и сел рядом. Сумка тихо звякнула банками.
– Осторожнее ты, – сказала Федосья. – Стекло, что ли?
– Стекло.
– В город сдавать?
– В больницу.
– Заболел?
– Нет.
– Тогда чего в больницу?
Егор Кузьмич хотел ответить резко, но Федосья смотрела с таким честным любопытством, что он махнул рукой.
– Доктору мед везу.
Семен оживился.
– Это Ильке, что ли? Который у нас мальцом в канаву свалился и говорил, что научный опыт проводил?
– Ему.
– Хороший парень. Он мне плечо тогда осмотрел, когда я думал, что рука теперь только для красоты будет. Сразу к нужному врачу отправил, бумаги написал, объяснил по-человечески.
– Он тебя к травматологу отправил, – заметила Федосья.
– А я что сказал? Объяснил по-человечески. Это сейчас дороже всего.
– Было бы у тебя в голове что-нибудь дороже, ты бы с мотоблоком через канаву не прыгал.
– Зато теперь всем рассказываю, как медицина развивается.
Городская Лена улыбнулась, но тут же спрятала улыбку в шарф. Автобуса все не было. Дождь начал моросить чаще, и Тамарин зонт пригодился сразу. Егор Кузьмич раскрыл его, и Федосья без всякого приглашения придвинулась ближе.
– Большой зонт-то. Не для одного вредины куплен.
– Это Тамарин.
– Тогда понятно. У Тамары все вещи на людей рассчитаны, кроме характера.
Автобус пришел с ворчанием мотора и мокрым скрипом дверей. Внутри пахло резиной, сырой одеждой и чьим-то луком. Егор Кузьмич занес сумку осторожно, будто нес не мед, а маленькое лето, завернутое в полотенца. Сел у окна, сумку поставил на колени.
Дорога до райцентра была вся в ямах. Автобус подпрыгивал, банки тихо постукивали друг о друга, и Егор Кузьмич всякий раз придерживал сумку обеими руками. Напротив сидел мальчишка лет пятнадцати в яркой куртке. Он смотрел на старика, потом на сумку, потом опять на старика.
– Дед, там что?
В автобусе кто-то прыснул.
– Там совесть, – сказал Егор Кузьмич. – Тебе рано.
Мальчишка покраснел, отвернулся к окну, но через минуту спросил уже тише.
– А правда что там?
– Мед.
– Много?
– Для хорошего человека хватит.
– А мне ложку можно?
– Ты сначала хорошим человеком стань.
Федосья сзади захихикала.
– Егор, не мучай ребенка. Дай ему сухарь, что ли. Видишь, растет организм, мозгов требует.
Егор Кузьмич достал из кармана один сухарь, протянул мальчишке. Тот взял, понюхал, хрустнул и удивился.
– Нормальный.
– Еще бы. Тамара сушила. У нее даже сухари с характером.
В райцентре дождь усилился. На автостанции толпились люди, все мокрые, раздраженные, с пакетами, папками, зонтами. До городской больницы надо было ехать еще на маршрутке. Егор Кузьмич давно не ездил по городу и терпеть не мог эти маленькие машины, куда людей набивают, как огурцы в банку. Но пешком было далеко, а сумка тянула руку.
У кассы он спросил, где останавливается маршрутка до больницы. Кассирша, не поднимая глаз, махнула куда-то в сторону.
– Там, за павильоном.
– За каким?
– За зеленым.
Зеленых павильонов оказалось два. Один с пирожками, другой с вывеской про ремонт телефонов. Егор Кузьмич пошел к пирожкам, потому что пирожки были хотя бы понятнее. Там стояла продавщица в красном платке и грела руки о стакан.
– Дочка, до больницы отсюда едут?
– Едут, отец. Только не отсюда, а вон оттуда, где люди ругаются.
– А они всегда там ругаются?
– Когда маршрутка опаздывает, да. Значит, место правильное.
Они еще немного поговорили. Как обычно бывает, о жизни, погоде, как все сложно нынче стало. Кузьмич, ворча, рассказал, что едет в больницу к Илье, мед везёт, а то он, худоба, загнется скоро со своей рабочей диетой.
Егор Кузьмич поблагодарил продавщицу, двинулся было в сторону ругающихся, но едва сделал несколько шагов, как ручка у сумки жалобно треснула. Он остановился, поставил сумку на мокрый асфальт и увидел, что шов расползается. Одна банка перекатилась внутри, глухо стукнулась о другую.
– Вот тебе и приехали, – сказал он.
Продавщица из павильона заметила его беду и высунулась в окошко.
– Отец, не стой под дождем. Иди сюда.
– Да я справлюсь.
– Все вы справляетесь, пока у вас что-нибудь на землю не высыплется.
Она вышла из павильона, принесла широкий пакет из плотной ткани.
– Бери. У меня их поставщик оставляет. Не новый, но крепкий.
– Сколько?
– Нисколько.
– Так не бывает.
– Бывает. Я тоже у этого доктора была. Он мне маму выручил, когда у нее давление скакало. Такой внимательный парень. Все объяснил, не отмахнулся. Так что не спорь.
Егор Кузьмич переложил банки в пакет. Продавщица помогла завязать сверху полотенце, чтобы не болталось.
– Вы ему скажите, – добавила она, – что женщина из пирожкового киоска привет передавала. Он меня не вспомнит, конечно, но все равно скажите.
– Скажу.
– И сами поешьте. Вот, пирожок возьмите. С капустой.
– Мне не надо.
– Надо. У вас лицо такое, будто вы с утра с одним упрямством в желудке.
Пирожок был горячий. Егор Кузьмич взял его неловко, поблагодарил и снова пошел к остановке. Маршрутка приехала через десять минут, маленькая, с запотевшими окнами. Водитель открыл дверь и недовольно посмотрел на пакет.
– С этим аккуратнее. У меня салон не склад.
– У меня тоже не склад, – ответил Егор Кузьмич. – Но живем как-то.
Пассажиры подвинулись. Молодая женщина с девочкой на коленях сказала, что пакет можно поставить у ее ног. Девочка заглянула в полотенце.
– Там варенье?
– Мед.
– Я мед не люблю.
– Это пока настоящий не пробовала.
– А настоящий кусается?
– Только если пальцем в улей полезешь.
Девочка задумалась и всю дорогу потом смотрела на Егора Кузьмича с уважением, будто он вез не банки, а прирученных пчел.
Больница встретила его запахом мокрых курток, лекарств и свежей краски. У входа люди снимали бахилы, кто-то искал документы, кто-то спорил с охранником, кто-то звонил по телефону и говорил, что уже почти подошел, хотя стоял на месте. Егор Кузьмич вошел, стряхнул с зонта воду и сразу почувствовал себя лишним. Не потому что его кто-то выгнал. Просто вокруг все знали, куда идти, какие двери открывать, где сидеть, а он стоял с пакетом меда и не понимал, в какую сторону шагнуть.
За стойкой сидела женщина с усталым лицом и короткими волосами. Она подняла глаза.
– Вам куда?
– К доктору.
– К какому?
– К Илье Андреевичу.
– Фамилия?
Егор Кузьмич растерялся. Фамилию Ильи он, конечно, знал, но в эту минуту она куда-то выскользнула. В голове остались только рыжие веснушки, улей у липы и мальчишечий голос, который спрашивал, есть ли у пчел начальница.
– Да наш он, – сказал Егор Кузьмич. – Из Савельевки. Высокий такой. Худой. Глаза серые. Врач.
Женщина вздохнула.
– У нас тут все врачи худые и с глазами. Вы отделение знаете?
– Нет.
– Тогда звоните ему.
Егор Кузьмич полез в карман за телефоном. Телефон не включался. Он нажал одну кнопку, другую, поднес к глазам. Экран черный.
– Сел, что ли, бесстыдник, – пробормотал он.
– У вас запись есть?
– Какая запись? Я не лечиться. Я мед привез.
Женщина за стойкой посмотрела на пакет. Видно было, что она уже приготовилась сказать что-то строгое, но в этот момент из коридора вышла невысокая медсестра с папкой. Лет ей было около сорока, может, меньше, просто усталость добавляла. Она услышала имя Ильи и остановилась.
– Вы к Илье Андреевичу? Он на приеме, но скоро должен выйти. А вы ему кто?
Егор Кузьмич выпрямился.
– Я ему никто. Но человек свой.
Медсестра улыбнулась краешком губ.
– Это даже лучше порой. Родственники у нас иногда такие, что после них врачу самому отлежаться хочется. Пойдемте, я покажу, где подождать.
Она провела его по коридору. На стенах висели плакаты про здоровье, под потолком гудела лампа, на стульях сидели люди с номерками, пакетами, сумками. Кто-то дремал, кто-то шептался, кто-то смотрел в пол. У кабинета с табличкой медсестра остановилась.
– Вот тут посидите. Только в кабинет не заходите, пока не выйдет. У него прием плотный.
– Я не буду мешать.
– Вы ему, наоборот, помешайте. Он сегодня с утра на одном чае. Я ему говорю, поешьте, а он мне улыбается и дальше бежит. Как будто улыбкой можно желудок обмануть.
Егор Кузьмич насупился.
– Я ему обману.
– Обманите, пожалуйста. А то нас он не слушает.
Она ушла, а Егор Кузьмич сел на край стула. Пакет поставил между ног, зонт прислонил к стене. Рядом сидела пожилая женщина в синей кофте. Она с интересом посмотрела на пакет.
– Передача?
– Вроде того.
– Врачам теперь тоже передачи носят?
– Хорошим носят.
– Значит, хороший?
– Был бы плохой, я бы в такую погоду дома сидел.
Женщина одобрительно кивнула.
– Верно. Я к нему третий раз. Он меня слушает, не перебивает. А то некоторые только в бумагу смотрят, будто я не человек, а задача по математике.
Из кабинета вышла молодая мама с мальчиком. Мальчик нес в руке бумажный кораблик, сложенный из листка. Следом показался Илья. Белый халат на нем сидел криво, рукав был закатан, волосы растрепаны, под глазами залегли тени. Он что-то говорил маме мальчика, спокойно, терпеливо, а потом поднял взгляд и увидел Егора Кузьмича.
На лице у него сначала появилось удивление, потом испуг, потом такая детская радость, что Кузьмич сердиться почти раздумал.
– Егор Кузьмич? Вы откуда?
– С печки слез.
– Как вы приехали? Зачем? Что случилось? Заболели?
– Случилось то, что ты булками питаешься и яблоки в карманах портишь.
Илья закрыл глаза ладонью, будто ему стало неловко при всех.
– Вы из-за этого приехали?
– А надо было ждать, пока ты из халата сухарь вырастишь?
Женщина в синей кофте прыснула в кулак. Медсестра, проходившая мимо, довольно улыбнулась.
– Илья Андреевич, – сказала она. – У вас пять минут до следующего пациента. Используйте по назначению.
– Марина Викторовна, вы же знаете, что пять минут у нас бывают только на бумаге.
– Вот и потратьте бумажные пять минут на что-то полезное.
Илья взял пакет, заглянул внутрь и тихо ахнул.
– Вы что, всю пасеку привезли?
– Не всю. Пчел оставил. Они бы в маршрутке народ напугали.
– Егор Кузьмич…
– Не начинай. Где у вас чайник?
Илья хотел возразить, но Егор Кузьмич уже поднялся. Медсестра повела их в маленькую комнату, которую все называли ординаторской. Там стоял стол, несколько стульев, шкаф, чайник, стопка кружек и тарелка с двумя печеньями, такими одинокими, что их было даже жалко.
– Вот, – сказала Марина Викторовна. – У вас семь минут. Я прикрою.
– У меня прием.
– У вас дед с медом. Прием подождет ровно семь минут и не развалится.
Егор Кузьмич поставил банки на стол, развернул полотенца. Комната сразу изменилась. Будто кто-то открыл форточку в август. Мед засиял под лампой, сухари легли рядом, мята запахла сеном, солнцем и пчелиным гудением. Илья сел, как человек, которому дали передышку от марафона.
– Ешь.
– Я сейчас не могу много.
– Много и не надо. Хлеб есть?
Марина Викторовна молча открыла шкафчик, достала половину батона.
– У нас есть все, если хорошо поискать. Кроме времени и нормального ремонта.
Егор Кузьмич намазал мед на ломоть батона такой щедрой рукой, что Илья засмеялся.
– Я же не медведь.
– По виду почти. Только худой.
Илья взял хлеб. Сначала откусил аккуратно, из вежливости, потом еще раз, уже по-настоящему. Мед потянулся к пальцу, он машинально слизнул его и вдруг замолчал. Сидел, жевал и смотрел куда-то мимо стены. Не говорил красивых слов, просто лицо у него стало другим. Мягче, что ли. Домашнее.
– Такой же, как раньше, – сказал он наконец. – Помните, я у вас банку уронил у сарая? Вы тогда так на меня посмотрели, что я два дня мимо вашего дома огородами ходил.
– Помню. Банка была трехлитровая.
– Я потом хотел отработать, траву косил.
– Ты не косил, ты траву пугал. Коса у тебя ходила, как пьяный журавль.
Илья засмеялся уже нормально, громко, и Марина Викторовна тоже рассмеялась, хотя, кажется, историю слышала впервые.
За дверью кто-то постучал. Медсестра поднялась.
– Все, доктор, пора. Но банку я у вас одну конфискую в общую пользу. У нас в процедурном чай такой, что его только мед и спасет.
– Берите, – сказал Егор Кузьмич.
– Нет, – Илья быстро поднял голову. – Это вам, Егор Кузьмич, не надо все раздавать. Вы же себе оставили?
Старик помедлил. Не хотел говорить, но Илья смотрел слишком внимательно.
– Одну оставил. Потом подумал и ее взял.
– То есть вы мне последнюю привезли?
– Не тебе, а людям. Ты тоже людь, хоть и доктор.
Илья хотел что-то сказать, но слова, видно, не нашлись. Он только крепко сжал Егору Кузьмичу плечо.
– Я после приема вас провожу. И домой на машине отправлю.
– На машине он отправит. Разбогател.
– Не спорьте.
– Это ты не спорь. Я автобусом приехал, автобусом и уеду. У меня зонт есть, пирожок был, сумка новая. Почти курорт.
Илья вернулся в кабинет. Егор Кузьмич остался в ординаторской. Марина Викторовна налила ему чай и положила на блюдце то самое одинокое печенье, потом второе тоже подвинула.
– Ешьте. А то будете как ваш Илья Андреевич.
– Я не буду. Я старый, мне вредность вместо витаминов.
– Хороший он у нас, – сказала она, присаживаясь на минуту. – Только себя не жалеет. Молодой еще, а уже думает, что должен всем успеть. Пациенты к нему идут, потому что он разговаривает по-человечески. А раз разговаривает, значит, все хотят именно к нему.
– Раз хороший, берегите.
– Бережем как можем. Только он скользкий, как ваш мед на ложке. Чуть отвернулся, уже опять побежал.
В комнату заглянула санитарка, полная женщина с красными руками.
– Марина, у тебя сахара нет?
– Нет. У нас теперь мед есть.
– Мед? Откуда роскошь?
– От человека своего.
Санитарка увидела банки и даже руки о халат вытерла, будто перед чем-то важным.
– Ой, настоящий. Я такой у бабушки ела. Давно.
– Бери к чаю, – сказал Егор Кузьмич.
– Да вы что, я так не могу.
– Можешь. Чай без меда пить вредно. Настроение портится.
Санитарка засмущалась, но ложку взяла. Потом в ординаторскую заглянул молодой врач из соседнего кабинета, потом фельдшер с вызовов, потом еще одна медсестра. Никто не задерживался надолго. У каждого были дела, коридоры, люди, бумаги, звонки. Но каждый успевал взять глоток чая, ложку меда, кусочек сухаря, сказать Егору Кузьмичу спасибо и побежать дальше.
Старик сидел в углу и смотрел на них. Сначала ему казалось, что он привез мед Илье. Потом понял, что Илья здесь не один такой. У всех лица усталые, у всех руки заняты, у всех слова короткие, потому что времени мало. Но стоило им попробовать мед, как они на секунду становились не врачами, не медсестрами и санитарками, а просто людьми, которым тоже надо, чтобы кто-то о них подумал.
После обеда дождь за окнами перестал. В коридорах стало светлее, хотя солнце так и не вышло. Илья заглянул к Егору Кузьмичу только ближе к вечеру. Халат на нем был уже совсем помятый, но глаза ожили.
– Ну что, поедем?
– Куда?
– Домой вас повезу.
– Ты работать должен.
– Я закончил прием. Осталось только бумаги дописать, но они от меня не сбегут.
– А пациенты?
– Пациенты тоже не сбегут. Марина Викторовна сказала, если я вас не провожу, она мне неделю будет чай без заварки наливать.
– Серьезная женщина.
– Очень.
Илья собрал банки. Одна уже была начата, возле нее лежала ложка. Вторая стояла у чайника. Третью Марина Викторовна подписала бумажкой, чтобы никто не унес в процедурный кабинет целиком. Синяя крышка последней банки блестела на столе.
– Эту заберите себе, – сказал Илья. – Я не возьму.
– Возьмешь.
– Нет. Вы мне три привезли, две оставьте здесь, одну заберите. Дома без меда нельзя.
– У меня дома пчелы.
– Сейчас не лето.
– Переживу.
– Егор Кузьмич, ну пожалуйста.
Старик посмотрел на него и нахмурился.
– Ты мне будешь рассказывать, как мед делить? Я его больше лет качаю, чем ты по земле ходишь.
– Вот именно. Потому и знаю, что вам самому нужен.
Егор Кузьмич вздохнул. Хотел уже уступить, потому что спорить с Ильей, когда тот смотрел вот так, было трудно. Но тут дверь тихо открылась, и на пороге появилась молодая женщина в форме уборщицы. В руках у нее было ведро, на плече тряпка. Лицо бледное, глаза красные, будто она долго сдерживалась, а потом устала сдерживаться. Увидев, что в комнате люди, она отступила.
– Ой, простите. Я потом.
– Лена, заходи, – сказала Марина Викторовна, которая как раз вошла за журналом. – Мы уже почти ушли. Ты чего такая?
– Ничего. Просто смена длинная.
– Ты чай пила?
– Потом.
– У тебя это потом уже третий день по коридору ходит.
Женщина попыталась улыбнуться. Не получилось.
– Дома младший температурил ночью. Утром вроде лучше. Я его с бабушкой оставила, а сама сюда. Голова гудит, руки ватные. Ничего, сейчас полы домою и сяду.
Егор Кузьмич смотрел на нее молча. Женщина была молодая, а усталость на ней сидела, как тяжелая мокрая шаль. Он вдруг вспомнил Ильин голос ночью. «Чай пустой». Вспомнил продавщицу с пирожком, Федосью под зонтом, девочку в маршрутке, Марину Викторовну, которая всех прикрывала и сама бегала с утра до вечера. И понял, что последняя банка уже нашла себе место.
Он взял банку с синей крышкой и протянул Лене.
– Держи.
Она растерянно посмотрела на него.
– Мне?
– Тебе. Ребенку чай с медом сделаешь. И сама выпьешь.
– Да я не могу. Это же ваше.
– Было мое, стало твое. Банка не обидится.
– Егор Кузьмич, – тихо сказал Илья.
Старик даже не повернулся.
– Молчи, доктор. Тебе уже дали.
Лена взяла банку двумя руками, будто боялась, что ее сейчас отберут. Губы у нее дрогнули.
– Спасибо. Я вам потом деньги принесу.
– Принесешь мне лучше улыбку, когда выспишься.
Марина Викторовна отвернулась к окну, хотя журнал ей был нужен совсем в другой стороне. Илья смотрел на старика так, словно хотел запомнить его именно в эту минуту, с мокрым зонтом у стены, старой кепкой в руках и пустой сумкой возле стула.
Домой они все-таки поехали на машине. Илья настоял. Егор Кузьмич ворчал для порядка, говорил, что его развозить не надо, что он не начальство, что автобус еще ходит. Но сел. Сел и даже пристегнулся после того, как Илья строго посмотрел.
Город проплывал за окном серыми домами, мокрыми остановками, людьми с пакетами. Потом пошли окраины, гаражи, поле, дорога между лесополосами. В машине пахло больницей, медом и чуть-чуть мятой, потому что один пучок все же остался в кармане старикова ватника.
– Вы знаете, – сказал Илья, не отрываясь от дороги, – я сегодня впервые за неделю нормально поел.
– Вот видишь. А говорил, взрослый.
– Взрослые тоже иногда глупые.
– Иногда? Ты зато добрый.
Илья улыбнулся.
– Вы мне это как диагноз поставили?
– Как жалобу. Добрый человек себя часто забывает. Ему кажется, что он железный. А потом его приходится медом кормить с ложки.
– Я постараюсь не забывать.
– Постарайся. Я не нанимаюсь каждую неделю с банками ездить.
– А если я сам приеду?
– Приезжай. Пчелы тебя помнят.
– Они всех помнят?
– Конечно. Особенно тех, кто банки роняет.
Они оба засмеялись. Дорога стала мягче. Дождь совсем ушел, над полями поднялся туман, в канавах блестела вода. Когда въехали в Савельевку, уже смеркалось. У домов зажигались окна, из труб тянулся дымок. Деревня была маленькая, потрепанная, но в этот час казалась Егору Кузьмичу такой родной, что он даже ругаться на ямы не стал.
У его калитки стояла Тамара. В платке, руки в боки. Рядом сидел кот Тимофей и делал вид, что все происходящее организовал лично он.
– Явился, – сказала Тамара. – А я уж думала, ты в городе министра здравоохранения воспитываешь.
– Не дошел. Врачей хватило.
Илья вышел из машины, поздоровался. Тамара сразу заглянула ему в лицо.
– Худой.
– Все сегодня сговорились?
– Не сговорились, а глаза имеем. Пойдем, я тебе супа налью.
– Мне обратно надо.
– Надо ему. Сначала суп, потом обратно. У нас в деревне так. Кто приехал, тот ест.
Илья посмотрел на Егора Кузьмича, ища поддержки. Старик развел руками.
– Не спорь. Она страшнее главного врача.
На кухне стало тесно и шумно. Тамара гремела тарелками, Егор Кузьмич снимал ватник, Илья пытался помогать и только мешал, Тимофей крутился под ногами, будто тоже имел право на суп. Тамара поставила перед Ильей глубокую тарелку, нарезала хлеб, достала сметану.
– Ешь.
– Спасибо, Тамара Павловна.
– Спасибо после. Сначала ложкой работай.
Илья ел. Не торопливо, но с таким видом, что Тамара удовлетворенно кивнула Егору Кузьмичу.
– Видишь? Человека кормить надо, а не по телефону слушать.
– Я и накормил.
– Медом одним сыт не будешь.
– Зато душа не скрипит.
Тамара фыркнула.
– Заговорил как поэт на пенсии.
Егор Кузьмич хотел ответить, но вдруг заметил на подоконнике пустое место. Там утром стояли банки. Теперь не стояло ни одной. И странно, но это место не казалось бедным. Наоборот, будто в доме стало легче. Он привез мед, отдал, кому надо, и вернулся не с пустыми руками, а с тихой радостью, которую в сумку не положишь.
Илья после супа вышел на крыльцо. Егор Кузьмич пошел следом. Воздух был влажный, пах землей и дымом. Из темноты слышалось, как где-то лает собака, как капает с крыши, как Тамара на кухне ругает кота за наглость.
– Егор Кузьмич, – сказал Илья. – Я вам новую банку меда летом сам помогу качать.
– Посмотрим, какой из тебя помощник стал.
– Лучше, чем был.
– Хуже уже трудно.
Илья усмехнулся, потом стал серьезным.
– Спасибо вам.
– За мед?
– Не только.
Старик долго молчал. Потом сказал, глядя на темный сад.
– Ты, Илюха, когда маленький был, все спрашивал, как пчелы дорогу домой находят. Я тебе тогда отвечал, что они по солнцу идут. А теперь думаю, не только по солнцу. Есть у каждого место, где его ждут. Вот туда и летят.
Илья ничего не ответил. Только кивнул. Потом крепко обнял Егора Кузьмича, неловко, по-мужски, будто оба не знали, куда девать руки. Старик похлопал его по спине.
– Все, хватит сырость разводить. Езжай, пока Тамара тебе еще котлет не завернула.
– Уже завернула, – донеслось из кухни. – И сырники тоже.
– Вот видишь, поздно.
Когда машина Ильи скрылась за поворотом, Егор Кузьмич еще немного постоял у калитки. Потом вернулся в дом. Тамара мыла чашки.
– Банки все раздал?
– Все.
– И последнюю?
– И последнюю.
– Себе ничего не оставил?
– Себе оставил пчел.
Тамара покачала головой, но ругать не стала. Только достала из своей сумки маленькую баночку меда, совсем небольшую, на пол-литра, и поставила на стол.
– На. Я у тебя осенью покупала, берегла. Теперь обратно верну. А то ты гордый, но чай пустой пить будешь и молчать.
Егор Кузьмич посмотрел на баночку, потом на Тамару. Хотел сказать что-то колкое, но не получилось. В горле вдруг стало тепло.
– Вот же характер у тебя, Тамара.
– Нормальный характер. Для соседей годится.
Он налил чай. Поставил две кружки. Тамара села напротив, сняла платок, пригладила волосы. За окном темнел сад, на подоконнике стояла маленькая банка меда, а в доме было тихо и хорошо. Не празднично, не громко, а именно так, как бывает после правильного дня, когда человек сделал то, что должен был сделать, и сам от этого стал спокойнее.
Егор Кузьмич подвинул Тамаре сахарницу, потом убрал ее обратно и открыл банку.
– Давай уж с медом.
– С медом лучше, – согласилась Тамара.
Они пили чай молча. И каждый думал о своем. Тамара, наверное, о том, что старики бывают упрямые, но иногда это упрямство держит мир не хуже гвоздей. Егор Кузьмич думал об Илье, о Лене с банкой в руках, о Марине Викторовне, о продавщице с пирожком, о мальчишке в автобусе, который еще не стал хорошим человеком, но сухарь взял благодарно. И еще о том, что последняя банка меда редко бывает последней, если ее не прятать для себя, а отдать туда, где она нужнее.
Подписывайтесь на канал, если вам понравился рассказ :)
Вам также будет интересно: