– Забери Егора на пару дней.
Ульяна сказала это и потеряла сознание. Трубка упала на больничную тумбочку. Кардиограмма зашлась паническим писком.
Она очнулась через четыре дня.
Первое, что увидела, – белый потолок. Второе – капельницу. Третье – телефон, который она сжимала в кулаке, когда её привезли. Разряженный.
Медсестра принесла зарядку. Пока телефон включался, Ульяна считала удары сердца. Ровно. Спокойно. Бывший опер ФСКН не паникует. Паникуют те, кто что-то скрывает.
Телефон загорелся. Сорок семь пропущенных. Тридцать два – от школы. Одиннадцать – от незнакомых номеров. Четыре – от Марины.
Она нажала вызов на первом, что пришло в голову, – классному руководителю Егора.
– Ульяна Сергеевна, нам сказали, вы в реабилитационном центре. Ваша сестра принесла заявление, что вы не можете общаться с ребёнком до особого распоряжения.
– Кто сказал?
– Ваша сестра. Она пришла лично. С папкой.
Ульяна сбросила звонок. Набрала Марину.
– Ты очнулась, – голос сестры был сладким, как сироп от кашля. – Лежи спокойно. Егор теперь будет жить у меня. Врачи сказали, ты неизлечима. Я уже оформляю постоянную опеку, не мешай ребёнку привыкать к нормальной жизни.
Ульяна слушала. Запоминала каждое слово.
– Какие врачи, Марина?
– Твои.
– У меня кардиолог и терапевт. Ни один не имеет права давать заключение о неизлечимости.
– Это другое заключение. Ты не волнуйся. Всё уже решено.
Сброс.
Ульяна позвала медсестру и попросила бумагу. Обычную. В клеточку. И ручку. Гелевую, чёрную.
Она написала сверху: «Оперативная разработка. Объект: Марина Сергеевна Соболева, 34 года, родная сестра».
Ниже: «Улика No 1. Заявление в школу. Содержание ложное. Дата – уточнить. Свидетель – классный руководитель. Требуется копия».
Потом посмотрела на медсестру:
– Дайте мне завтра лечащего врача. И доступ к моей карте. И адвоката. И копию всего, что касается психиатрического консилиума, которого у меня не было.
Медсестра попятилась.
– Я не имею права...
– У вас есть два часа, пока я не позвонила в прокуратуру с койки кардиологии. Туда быстро приезжают. Знаю, потому что сама возила.
Медсестра исчезла.
Ульяна открыла телефон и составила список: школа, БТИ, банк, главврач. Четыре запроса. Четыре точки входа. Марина даже не поняла, что села за стол переговоров с человеком, который десять лет собирал улики на наркобаронов.
Она думала, что воюет с больной одиночкой.
А воевала с системой.
Через сорок минут медсестра вернулась с папкой.
Ульяна открыла её и увидела вклеенный лист. Небрежно. Криво. Подпись врача-психиатра размыта, но печать стояла. Диагноз: «Прогрессирующее психическое расстройство. Нуждается в постоянном наблюдении».
Ульяна поднесла лист к лампе. Чернила на вклейке свежие, блестели. А на остальных страницах – матовые, выцвели.
Она улыбнулась.
Впервые за четыре дня.
– Поймала.
***
На следующий день Ульяна попробовала позвонить Егору на детские часы.
«Абонент временно недоступен».
Марине:
«Номер заблокирован».
Подруга-соседка Наталья позвонила через час:
– Ульяна, я постучалась в твою квартиру. Ключ не подходит. Замки сменены. Марина сказала участковому, что она опекун, и жильё теперь под её управлением.
– Участковый поверил?
– А что ему делать? Семейный спор, говорит. Не наше дело.
Ульяна записала: «Улика No 2. Самоуправство. Смена замков без решения суда. Свидетель – Наталья Фомина. Квартира по адресу...»
Потом открыла онлайн-банк.
Карта, которую она оставила дома в ящике кухонного стола, работала. Семь транзакций за три дня. Три покупки в «Золотом яблоке». Две в «Детском мире». Одна – оплата кредита. Чья-то фамилия в платёжке.
Не Ульяны.
Она сделала скриншот. Потом ещё один. Потом заблокировала карту.
«Улика No 3. Мошенничество с использованием электронных средств платежа. Статья 159.3 УК РФ. Свидетели – банк-операционист, видеокамеры в магазинах».
Телефон запищал. СМС от неизвестного номера: «Не судись. Мне отдадут. У тебя ничего нет. Ни здоровья, ни денег, ни связей. А у меня – опека».
Ульяна сохранила номер.
Написала ответ: «У меня – папка. И адвокат. Ты ошиблась дверью, сестра. Я не пациент. Я свидетель».
Сбросила.
Через два дня адвокат принёс копию заявления Марины в школу. Текст: «Ульяна Сергеевна находится в психоневрологическом реабилитационном центре. Прогноз неблагоприятный. Прошу ограничить её общение с сыном до особого распоряжения опекунского совета».
Дата – второе число. Второго Ульяна лежала в кардиологии без сознания. Подтверждение – лечащий врач и кардиограмма, ушедшая в архив.
«Улика No 1 – закрыта. Ложный донос. Клевета. Статья 128.1 УК РФ».
Теперь – главное.
Ульяна попросила адвоката отвезти в больницу запрос на экспертизу давности чернил по вклеенному листу. И приказ главврачу: предоставить данные о том, кто имел доступ к её карте в период с первого по пятое число.
К вечеру пришёл ответ из банка: выписка по транзакциям, заверенная операционистом. Плюс заявление о мошенничестве принято, номер регистрации такой-то.
Ульяна разложила бумаги на больничной тумбочке.
Четыре улики.
Четыре точки.
Она закрыла глаза и представила зал суда.
Судья – немолодой мужчина, привыкший к семейным драмам.
Опека – два юриста с папками.
Марина – в красивом платье, с упаковкой документов.
И она, Ульяна, – без косметики, в простом свитере, с синяками от капельниц на руках.
«Я не буду плакать и давить на жалость, – проговорила она вслух. – Я просто прошу приобщить к делу эти четыре документа».
В палату заглянула медсестра.
– Вы с кем разговариваете?
– С сестрой, – ответила Ульяна. – Она меня пока не слышит. Но скоро услышит.
Она нажала «рекорд» на телефоне и продиктовала для заметок:
«План действий на суде. Первое: заявление в школу – дата. Второе: БТИ и замки. Третье: медкарта и подлог. Четвёртое: банк и 159.3. Каждый документ бьёт в одну цель: Марина – не опекун. Она – захватчик. Судья должен это увидеть как на рентгене. Никаких эмоций. Только факты. Факты лечат любую ложь».
Она отложила телефон.
Сердце билось ровно.
Впервые за две недели. Продолжение>>
