– Светик, отвези отца в Боткинскую. К двенадцати.
Я держала телефон плечом и резала лук. Слёзы пошли сразу – от лука, не от матери. Хотя от матери уже давно не плакала. Восемнадцать лет как разучилась.
– Мам, у меня в одиннадцать совещание.
– Ну так перенеси. Ты же не врач, не на операции.
Я положила нож. Молча. На том конце трубка дышала ровно и уверенно. Так дышит человек, который не сомневается.
– Хорошо. Заеду в десять.
Я бросила лук в сковородку. Сергей вышел из коридора, посмотрел на меня и ничего не сказал. Он давно не спрашивал. За двадцать восемь лет он выучил эту мою позу у плиты – плечи прямые, голова чуть набок, как будто слушаю кого-то на улице.
– Опять? – всё-таки спросил он.
– Четвёртый раз за месяц.
– А брат?
– А брат в Анталье. Кажется. Или уже вернулся, не знаю.
Сергей хмыкнул и пошёл одеваться. На работу.
В десять я уже стояла у подъезда родителей. Хрущёвка пятиэтажная, та самая, где я выросла. Только теперь это была не наша квартира. Теперь это была квартира Андрея. Подаренная в две тысячи восьмом, на его свадьбу. Восемнадцать лет назад. Андрюше тогда исполнилось двадцать семь, и матери казалось, что молодой семье без квартиры никак. А я в свои тридцать четыре уже четвёртый год тянула ипотеку. Это было «другое дело».
Отец вышел опираясь на палку. Маленький стал, как будто за последний год его кто-то сложил пополам. Сел в машину, пристегнулся, посмотрел в окно.
– Спасибо, Светик.
– Не за что, пап.
Поехали. До Боткинской от моего дома сорок минут в один конец. Два часа я выкраивала из рабочего дня. Каждую вторую неделю. Иногда чаще.
– Андрей звонил? – спросил отец.
– Нет.
– Он занят. У него же фирма.
– У него фирма, пап. Я знаю.
Я знала про эту фирму всё. Про то, что фирма сидит в той второй квартире, которую родители подарили Андрею в пятнадцатом году. Тогда они продали бабушкину однушку на Преображенке, доплатили и купили Андрею двушку в Чертанове – под «офис на дому». Четыре с половиной миллиона рублей. У меня в том году дочь поступала в институт, и я искала, где взять денег на репетиторов.
– Мне тогда говорили, – сказал отец вдруг, – что неправильно одному всё.
Я повернулась к нему на светофоре. Он смотрел на свои руки.
– Кто говорил?
– Не помню. Кто-то.
Загорелось зелёное. Я поехала.
В больнице мы просидели три часа. Я отвезла его домой, занесла пакеты с лекарствами на кухню. Мать сидела за столом и пила чай. На стене над столом висела наша фотография – мне семь лет, я держу на руках Андрюшу-младенца. Мать вставила её в новую рамку. Лет десять назад.
– Кушать будешь? – спросила мать.
– Нет, поеду.
– А почему звонил тебе отец, ты знаешь? Сказал, ты ему как-то странно отвечала.
Я застегнула куртку. Посмотрела на мать. На её гладкую, ухоженную руку с маминым кольцом – тем самым, обручальным, бабушкиным.
– Мам, а почему не Андрей возит отца?
Она моргнула. Один раз. Очень спокойно.
– У него же машина не подходит. Низкая. Отцу неудобно.
– У него джип, мам.
– Ну так и я говорю. Высокий.
Я кивнула. И вышла.
В машине посидела минут десять, прежде чем завести двигатель. Сергей прислал смс: «Как?». Я не ответила. Не знала как.
По дороге домой я вспомнила, что в субботу пятидесятилетие отца отмечали именно у Андрея, в его второй квартире. Меня позвали накрывать. Лариса, жена Андрея, тогда сидела во главе стола в маминых жемчугах. Бабушкиных, между прочим. Я тогда промолчала.
Вечером позвонила мать.
– Светик, нам надо поговорить про сиделку.
***
– Тридцать пять тысяч в месяц, – сказала мать на следующий день, когда я зашла.
Отец сидел в кресле и делал вид, что читает газету. Газета лежала вверх ногами.
– Это сиделка приходящая, на полдня. Отец уже сам не справляется в ванной.
– Понятно.
– Мы с папой пенсию получаем сорок две тысячи на двоих. Не вытянем.
Я смотрела на скатерть. Новая, льняная, с вышивкой. Я знала эту скатерть – такие продавались в магазине у моего дома, я смотрела, не купила. Шесть тысяч.
– А Андрей? – спросила я.
– Андрей сейчас в сложном положении. У него с фирмой временно туго.
– Туго.
– Туго, Света. Он мне вчера говорил. Налоги повысились, понимаешь?
Я кивнула. Понимаю. Налоги.
– Я могу дать половину, – сказала я. – Семнадцать с половиной.
– Светик, спасибо.
– Но я хочу расписку.
Тишина. Отец отложил газету. Мать посмотрела на меня так, как будто я только что плюнула в чай.
– Какую расписку?
– Обычную. От руки. Что я даю тебе семнадцать с половиной тысяч на сиделку отцу.
– Света, ты с ума сошла?
– Нет.
– Ты с матери будешь расписку брать?
– Буду.
Отец молчал. Мать встала, отошла к окну, постояла там, вернулась.
– Ты обиделась на что-то?
– Нет, мам.
– На квартиры эти, да?
Я посмотрела на неё. На её лицо – ухоженное, с тонкими морщинами, с подкрашенными бровями. Она у косметолога была в среду, я знаю, потому что Лариса написала об этом в инстаграме, помечая мою мать как «лучшую свекровь».
– Мам, я сегодня от Иры Семёновой узнала кое-что. Соседка ваша, помнишь?
– Помню. И что?
– Что Андрей на прошлой неделе подарил Илье – ну, мужу Зои-массажистки – путёвку в Сочи. На двоих. К морю.
Мать моргнула. Опять один раз.
– Ну и что?
– Ничего, мам. Просто – туго у него с фирмой.
– Это совсем другое. Это давно обещано было.
– Конечно, мам.
Я положила деньги на стол. Семнадцать с половиной тысяч пятитысячными. Достала из сумки тетрадный лист, ручку.
– Пиши, мам. От руки. «Получила от дочери, Светланы Викторовны, семнадцать тысяч пятьсот рублей. Безвозмездно. На наём сиделки для отца».
Она писала медленно. Рука дрожала. У женщины, которая в семьдесят шесть лет каждое утро делает зарядку, рука дрожала.
Когда она закончила, я взяла листок, сложила пополам, убрала в сумку.
– Спасибо, мам. Завтра приедет сиделка?
– Завтра.
Я вышла. На лестнице села на подоконник между этажами. Колени дрожали. Не от обиды. От того, что я только что сделала. И не могла понять – правильно или нет.
Дома Сергей ждал с ужином.
– Ну?
– Расписку взяла.
Он поставил передо мной тарелку. Котлеты. Картошка. Огурчик.
– Молодец.
– Не уверена.
– Молодец, Свет. Слышишь меня?
Я кивнула. Съела половину котлеты. Потом отложила вилку.
– Знаешь, что она сказала, когда я уходила?
– Что?
– Сказала: «Не приходи, пока не поймёшь». А я и пришла-то только потому, что она позвала.
Сергей промолчал. Через час позвонил отец.
– Свет, мать плачет. Юбилей у меня в субботу. Ты приходи. Так надо.
***
Юбилей собрали у Андрея. В той самой квартире – двушке в Чертанове, бывшей бабушкиной. Лариса встретила меня в передней, в платье с открытой спиной. В ушах у неё были мамины серьги – с зелёными камушками, тоже бабушкины. Я их помню с детства. Мама обещала их мне на свадьбу. На моей свадьбе их не оказалось – забыли, сказала мать. Через год они появились у Ларисы. На свадьбу Андрея.
– Светик! – Лариса обняла меня. – Сто лет не виделись.
– Три недели, Лариса.
– Ну да, ну да.
Гостей было человек двадцать. Тётки, дядьки, две двоюродные сестры с мужьями, соседи. Стол ломился. Я знала, кто оплатил – мать. Своей пенсией. Я знала это, потому что неделю назад мать просила у меня в долг десять тысяч «на коммуналку». Я дала. Без расписки тогда ещё.
– Светлана, а ты что одна? – спросила тётя Валя, мамина сестра. – Серёжа где?
– Работает.
– В субботу?
– В субботу.
Тётя Валя посмотрела на меня значительно. Тётя Валя всё знала. Тётя Валя считала, что Сергей должен сидеть со мной за общим столом и поднимать тосты за отца.
Тостов было много. За здоровье отца, за крепкую семью, за дружбу детей. На пятом тосте дядя Гена – папин двоюродный брат – встал с бокалом и посмотрел на меня.
– А вот хочу за Светлану нашу сказать. Светик у нас умничка. Андрюша – он мужик занятой, у него фирма, а Светик – она дочка. Дочка – это святое. Светик за стариками будет. Светик не бросит.
Все подняли бокалы. Я тоже подняла. Поставила, не выпив.
– А почему я? – спросила я.
Тишина наступила не сразу. Сначала тётя Валя засмеялась – ей показалось, что я шучу. Потом смех оборвался.
– В смысле, Света? – мать сказала это очень тихо.
– В прямом, мам. Почему я? У вас двое детей. Почему «Светик не бросит», а не «Андрюша не бросит»?
Андрей за столом поправил воротник. Сидел во главе, как хозяин.
– Свет, ну ты чего, – сказал он. – Праздник же.
– А я и говорю про праздник. Хороший праздник. У хорошего сына. В его собственной квартире, которую ему подарили в две тысячи восьмом. А вторую подарили в пятнадцатом. А ипотеку свою я платила двенадцать лет, копейка в копейку. И ноль помощи. Ни рубля. Ни на свадьбу, ни на ребёнка, ни на форму школьную.
Лариса смотрела на меня, открыв рот. Серьги бабушкины блестели.
– Светик, – сказала мать, – не позорь.
– Я не позорю, мам. Я говорю как есть. Андрею две квартиры. Мне ноль. Восемнадцать лет так. И теперь – «Светик не бросит». А почему Светик? Кому квартиры две подарили – тому и тащить.
Дядя Гена закашлялся. Тётя Валя замахала руками: «Девочки, ну вы что».
Андрей встал.
– Свет, выйдем?
– Не выйдем, Андрюш. Я ухожу.
Я взяла сумку. Подошла к отцу. Поцеловала его в макушку – он сидел съёжившись, как будто его выпороли.
– С юбилеем, пап. Здоровья.
Прошла мимо матери, не глядя. В прихожей надела куртку. Лариса прибежала следом.
– Светка, ну зачем ты так. При всех.
– Лариса, серьги верни, когда сможешь. Они мои.
И вышла.
На лестнице меня догнал отец. Шёл за мной с палкой, тяжело дыша.
– Светик. Подожди.
– Пап, я не могу больше.
– Я тебя понимаю.
Он сказал это – «я тебя понимаю» – и больше ничего. Постоял. Кивнул. Развернулся и пошёл наверх.
Я доехала до дома и легла одетая. Сергей лёг рядом. Молчали часа два. Потом я сказала:
– Я, наверное, перегнула.
– Может. Но восемнадцать лет – это тоже перегнуть.
В понедельник позвонила мать.
– Светик, мне надо к врачу. Голова кружится.
Я отвезла. Молча, в один конец.
А в среду утром позвонил Андрей.
***
– Свет, мать упала. Шейку бедра сломала.
Я стояла в офисе, у кулера. Стакан был полный. Я держала его и слушала.
– Когда?
– Ночью. В туалет вставала. «Скорая» увезла, сейчас в Шестьдесят восьмой. Операция через три дня.
– Понятно.
– Свет, она у тебя поживёт.
Я поставила стакан. Очень медленно. Подошла к окну.
– У меня?
– Ну. У меня же дети, Сашка с экзаменами, Лариска работает. Куда я её?
– А я где? Я на работе, Андрей. Восемь часов.
– Свет, ну ты женщина.
Это слово – «женщина» – он сказал так, как будто оно решало всё.
– Слушай меня, – сказала я. – Слушай внимательно. У тебя две квартиры. Одна – родительская, в ней комната есть пустая, где когда-то моя кровать стояла. Вторая – двушка в Чертанове. Возьми мать к себе. В любую из двух. Хоть в ту, хоть в эту.
– Свет, это нереально.
– Нереально, Андрей. Понимаю.
– Свет, ты что, серьёзно?
– Серьёзно.
– Это мать наша!
– Наша. И отец наш. А квартиры твои. Восемнадцать лет твои. Возьми мать в одну из них. У тебя три километра до больницы. У меня сорок минут.
– Свет, я не верю, что ты это говоришь.
– А ты поверь.
Я положила трубку. Стакан так и стоял на подоконнике. Полный.
Вечером позвонила мать из больницы. Голос слабый, тоненький, как у девочки.
– Светик. Я слышала разговор ваш с Андреем.
– Слышала.
– Светик, ты же не оставишь меня. Я же мама твоя.
Я закрыла глаза. Сергей сидел напротив, смотрел в пол.
– Мам, – сказала я. – У Андрея две квартиры. Подаренные тобой и папой. Восемнадцать лет вы вкладывались в него. Ни одной копейки – в меня. Сейчас Андрюша скажет, что у него времени нет. Сашка с экзаменами. Лариска работает. И всё. И ты приедешь ко мне. Я тебя положу в комнату Ани. Брошу работу или возьму отпуск без сохранения. Сергей будет терпеть. А Андрюша через месяц поедет в Турцию. Потому что у него «фирма».
– Светик. Послушай меня.
– Нет, мам. Я тебя люблю. И отца люблю. Но я не возьму. Идите к Андрею. В одну из двух его квартир.
– Света, ты сошла с ума!
– Нет, мам. Я восемнадцать лет с ума не сходила. Сейчас наоборот.
– Я прокляну тебя.
– Проклинай.
Я положила трубку. И заплакала. Первый раз за восемнадцать лет – по-настоящему. Сергей сидел рядом и держал меня за руку. Молча.
Ночью звонил отец. Я не взяла трубку. Утром ещё четыре пропущенных – от Ларисы, от тёти Вали, от двоюродной Иринки. Ни одного – от Андрея.
В обед я выключила телефон.
Сергей сделал чай.
– Жалеешь? – спросил он.
– Не знаю.
– Если завтра пожалеешь – поедешь?
Я подумала. Очень долго подумала.
– Нет. Не поеду.
***
Лёд на лужах уже тонкий, и под ним пузыри – такой бывает в марте, перед тем как сойти. Я иду от метро домой и считаю шаги. Это привычка с того утра, как я выключила телефон.
Мать в платной клинике. Реабилитация. Андрей оплатил – по слухам, через тётю Валю. Лежит в одиночной палате, рядом сиделка. Та самая, на тридцать пять тысяч. Платит, говорят, тоже Андрей. Сашка ради этого экзамены, кажется, не завалил – у них в семье об этом не говорят.
Отец живёт один. Сосед сверху ходит за хлебом. Раз в неделю приходит соцработница – её организовал Андрей через знакомых. Я не звоню. Отец тоже не звонит.
Тётя Валя обзвонила всю родню и рассказала, какая я. Двоюродная Иринка отписалась от меня в одноклассниках. Лариса в инстаграме выложила фото с матерью в палате, написала «моя вторая мама, скорейшего выздоровления». Серьги бабушкины я больше не видела ни на ком.
Фотографию ту – где мне шесть, и Андрюша на руках – я сняла со стены родительской квартиры в тот последний раз, когда заходила за документами. Унесла домой. Положила в шкаф лицом вниз. Не выкинула. Просто лицом вниз.
Сплю спокойно. Восемнадцать лет так не спала.
Иногда думаю: может, надо было взять. Мать со сломанной шейкой – это мать. Не квартиры и не серьги. А потом вспоминаю четыре с половиной миллиона за чертановскую двушку. И двенадцать лет своей ипотеки – копейка в копейку. И «Светик не бросит» из уст дяди Гены, который ни разу не спросил, как я живу.
И не жалею.
Можно ли отказать матери со сломанной шейкой бедра, если восемнадцать лет тебя считали запасной? Или две квартиры брату не отменяют того, что мать остаётся матерью? А вы на моём месте – забрали бы её к себе или развернули к сыну, которому подарили всё?