– Ир, чай мне. И что-нибудь к чаю.
Шесть утра. Я только спустила ноги с кровати, ещё не нашла тапки.
– Тамара Григорьевна, чайник на кухне. Чашки в правом шкафу.
Она хмыкнула. Поправила браслет на правом запястье – серебряный, с какой-то стёртой гравировкой. Крутила его постоянно.
– Я гостья. Гостям чай не наливают?
Свекровь жила у нас три недели. Приехала «помочь с Алисой». Алисе четыре года, ходит в сад, но через две недели у неё день рождения, и Тамара сказала по телефону: «Я не могу пропустить. Я бабушка. Я нужна».
За три недели она занималась Алисой четыре раза. Я считала. Два раза забрала из сада, и оба раза вернула с разбитой коленкой. И два раза прочитала книжку – по половине, потому что «голова кружится».
Остальное время помогала я. Себе.
Я встала, пошла на кухню. Поставила чайник. Достала её любимое печенье – «Юбилейное», без него она «не пила чай». Андрей уже ушёл на работу. Алиса спала.
Тамара села за стол.
– А завтрак?
– Тамара Григорьевна, я ещё кофе не выпила.
– Ир. Мне шестьдесят восемь. Утром нужна горячая еда. Сын мой меня всегда кормил.
Сын её – мой муж. Андрей.
Я поставила сковородку. Разбила два яйца. Достала вчерашнюю гречку. Подогрела.
Тамара смотрела и говорила:
– А ты вчера борщ варила. Я попробовала. Кислый. Свёклы много положила, видать. Моя свекровь свёклу всегда отдельно запекала.
Три часа я варила этот борщ. Свёклу запекала отдельно. Меня мама учила в двенадцать лет, как варить.
– И посуда у тебя стоит. Сын приходит – ему стол накрытый нужен, а у тебя в раковине чашки.
В раковине стояла одна чашка. Моя. С утра.
Я поставила перед ней яичницу с гречкой. Налила чай.
– Ир, а сыр? Я без сыра завтрак не ем.
Я молча достала сыр.
– Нарежь. Тонко.
Я нарезала. Положила на тарелку.
– И помидор. Свежий, не вчерашний.
Я взяла помидор. Помыла. Нарезала.
Шесть утра десять минут. До работы у меня оставалось пятьдесят минут. Я ещё не умывалась, не одевалась, и должна была собрать Алису в сад. Алиса спала. Я работала на удалёнке – в восемь начало.
– Ир, а ты что не ешь?
– Я попозже.
– А чего так? Худеешь? Тебе бы не помешало, конечно.
Я молчала.
Алиса проснулась. Прибежала в пижаме со звёздами.
– Бабуля! – она кинулась к Тамаре.
– Девочка моя. Иди поешь.
Алиса села. Я налила ей кашу.
– Мам, я хочу яичницу, как у бабули.
– У бабули последняя, зайчик. Ешь кашу.
– А почему мне не хватило?
Тамара аккуратно отрезала кусок яичницы вилкой. Положила в свою тарелку.
– Бабушка много готовит. Мама всё съедает.
Я поставила сковородку обратно на плиту. Разбила Алисе яйцо. Молча.
В семь сорок я уже бежала в сад с Алисой. В восемь сидела за компьютером. В восемь пять Тамара вошла в комнату.
– Ир, а где утюг? Мне юбку погладить.
Я выключила микрофон. Совещание шло.
– В кладовке.
– А ты не достанешь? У меня спина.
Я встала. Достала утюг. Поставила доску. Включила.
– Ир, а юбку прогладишь? Я устала с дороги.
С дороги. Двадцать один день назад.
Я погладила юбку. Села обратно. В восемь пятьдесят она пришла спросить, где её таблетки. В девять – попросила поднять валик. В девять двадцать – позвала открыть банку.
К десяти часам я обслужила её шесть раз. Шесть.
В половине одиннадцатого я закрыла ноутбук. Достала из шкафа куртку и куртку Алисы. Маленькую, розовую.
– Тамара Григорьевна, мы с Алисой в парк.
– А я?
– Вы же приехали отдохнуть. Отдыхайте.
– А обед?
– В холодильнике суп. Греется в микроволновке две минуты.
– Ир, это что такое? Ты бросаешь меня?
– Я не бросаю. Я гуляю с ребёнком. Вы же приехали мне помогать с Алисой. Сегодня я сама помогу.
Я надела куртку. Алиса уже скакала у двери. Тамара стояла посреди прихожей и крутила браслет.
– Ну смотри. Андрей вечером узнает.
– Андрей вечером придёт уставший. Я ему борщ разогрею.
Я закрыла дверь. На улице был ноябрь. Серо, мокро. Алиса схватила меня за руку.
– Мам, а почему ты не зовёшь бабулю?
– Бабуля устала, зайчик. Ей надо побыть одной.
Мы шли в парк, а в голове у меня крутилось одно: завтра среда. До дня рождения Алисы – неделя. Тамара объявила, что испечёт «свой фирменный наполеон».
Я уже знала: торт буду печь я.
В три ночи.
***
В пятницу вечером я искала свою шёлковую блузку – тёмно-синюю, с тонким воротником. Я надевала её на встречу с заказчиком в зуме. Она у меня была одна нарядная.
Блузка лежала на батарее. Скомканная. Серого цвета.
– Тамара Григорьевна?
Свекровь вышла из кухни с полотенцем в руках.
– Я тебе постирала. Видишь, я не сижу без дела. У тебя там в корзине рубашка валялась грязная. Я постирала всё.
– Вы её в машинку положили?
– Конечно. На сорока градусов.
Я подняла блузку. Шёлк. Только ручная стирка, тридцать градусов. Этикетку видно даже без очков.
Четырнадцать тысяч рублей. Я копила на неё три месяца, покупала на распродаже. Сейчас она была размером с детский слюнявчик.
– Что? Села?
– Села.
– Ну так и зачем такие тряпки покупать, если они стирки не выдерживают.
Я сжала блузку в руке. Скомкала. Положила в пакет.
– Я выкину.
– Чего сразу выкидывать? Можно платочком носить.
– Тамара Григорьевна, у меня встреча через час. В этой блузке.
– А ты другую надень.
Других у меня не было.
Я надела чёрную водолазку. На зум-встрече клиент спросил: «Ирина, у вас всё в порядке?». Я ответила, что в порядке. Я работала ещё два часа. Когда вышла – на полу в прихожей стояла большая чёрная мусорка. Я заглянула внутрь.
Там лежали рисунки Алисы. Все. Тридцать или сорок штук – она рисовала их три месяца. У меня они лежали в большой папке на полке в прихожей: я собиралась оформить их в рамки, на стену в детской.
Сверху лежал рисунок «моя семья». Палочковые фигурки. Я, Андрей, Алиса, Тамара, кот.
– Тамара Григорьевна.
Она вышла из ванной.
– Что это в мусорке?
– Я уборку сделала. У тебя там пыль на полке.
– Это рисунки Алисы.
– Так она же ещё нарисует. Бумажки эти. Пылесборник.
Я достала рисунки. Все, до одного. У некоторых был кофейный след – Тамара слила туда остатки утреннего кофе. Я отнесла их на стол. Стала перебирать.
– Ир, ну ты как маленькая. Дети рисуют каждый день.
– Это её работа.
– Какая работа? Ей четыре года.
– Это её работа.
Я унесла рисунки в детскую. Положила в шкаф. У детской не было замка – я закрыла на стул, придвинула.
Алиса пришла из сада в шесть. Я не сказала ей про рисунки.
В семь Тамара пришла ко мне в кабинет.
– Ир, у меня телефон сел. Где зарядка?
– Возьмите мою. На столе в коридоре.
– У меня айфон. У тебя другая.
– Тогда не знаю.
– Поищи. У вас должна быть.
– Тамара Григорьевна, я работаю.
– Полпервого ночи будешь работать. А мне сейчас сыну позвонить надо.
Андрею. Своему сыну. Моему мужу.
Я встала. Пошла искать зарядку. Десять минут. Нашла в коробке с детскими игрушками. Принесла.
– А ты бы шкаф разобрала, Ир. У тебя там бардак. Я хотела зарядку поискать, заглянула – ужас.
Она открывала мой шкаф. С моими документами. С моими бумагами. С моим паспортом.
И с распечаткой.
Шесть месяцев назад мне написал человек в Одноклассниках. Сергей. Сорока семи лет. Из Самары. С фотографией – мужчина с залысинами, в сером свитере.
«Здравствуйте, Ирина. Я ищу свою мать. Её зовут Тамара Григорьевна Васильева. Она родила меня в семьдесят девятом, ушла в восемьдесят третьем. Я узнал, что у меня есть брат. Андрей. Ваш муж. Я не хочу ничего ломать. Я просто хочу с ним хотя бы один раз поговорить. Пожалуйста».
Я не ответила сразу. Я не верила. Я попросила документы. Он прислал свидетельство о рождении: мать Тамара Григорьевна Васильева, отец Сергей Иванович Никитин, родился восьмого марта семьдесят девятого года в городе Куйбышеве.
Это была она. Девичья фамилия Тамары – Васильева. Год её свадьбы с отцом Андрея – восемьдесят четвёртый.
Я переписывалась с Сергеем шесть месяцев. У меня в шкафу лежала распечатка – двенадцать страниц. В папке. На верхней полке.
Папка была там же. Не тронутая.
Я выдохнула.
– Тамара Григорьевна, я закрою кабинет на ключ. У меня там документы рабочие.
– Ой, тайны от меня?
– Документы заказчиков. По договору о неразглашении.
– Сын мой ничего от меня не скрывает.
– Я не сын.
Она ушла. Я заперла кабинет.
Ночью, когда Алиса легла спать, я открыла шкаф. Достала папку. Двенадцать страниц переписки. Сергей писал: «Если она не захочет – я пойму. Сорок три года не звонила – значит, не нужно. Но Андрей-то ни при чём. Может, познакомите нас? Только когда сами захотите».
Папку я положила обратно. Кабинет – на ключ.
Завтра суббота. День рождения Алисы – через два дня. Тамара объявила, что испечёт «свой фирменный наполеон».
Я уже знала, кто будет печь.
***
В понедельник Алисе исполнилось четыре года.
Торт я пекла в три ночи – «наполеон», как просила Тамара. Двенадцать коржей. Заварной крем. Сахарная пудра. Пять часов на кухне. Андрей спал. Алиса спала. Тамара спала в гостевой – на нашем шёлковом постельном белье, которое я постелила ей в честь приезда.
В семь утра я ещё лежала в кровати. В восемь поднялась.
Гостей было двенадцать. Моя мама, две мои подруги с дочками, двое друзей Андрея с детьми, и три ребёнка из садика с родителями. Все собрались к двенадцати.
Тамара вышла в гостиную в пять минут первого. На ней было синее платье, помада, причёска. И браслет.
– Ой, моя девочка, – она кинулась к Алисе. – Бабушка для тебя так старалась!
Алиса прижалась.
– А что вы готовили, Тамара Григорьевна? – спросила моя мама.
Моя мама – Лидия Сергеевна. Шестьдесят пять лет. Тихая. Учительница начальных классов на пенсии.
– Да я весь торт пекла. Наполеон. Двенадцать коржей. Старый рецепт, ещё моей свекрови. Ирочка мне помогала, конечно.
Моя мама посмотрела на меня. Она готовила со мной всю мою жизнь.
– Очень любезно с вашей стороны, – сказала мама.
Тамара села во главе стола. Не там, где я поставила Алисе высокий стул, не там, где я планировала Андрея. А во главе. Андрей сел рядом со мной.
Все ели салат. Я поставила его в одиннадцать – селёдку под шубой, оливье, греческий. Все три – моих.
Тамара подняла бокал.
– Я хочу сказать тост. Как бабушка. Как мать. Я приехала помочь. Я три недели здесь живу. И знаете, что я скажу? Тяжело Ире одной. Дочь без надзора, муж голодный, дом пыльный. Я стараюсь, помогаю. Но всему есть предел. Ребёнку нужна твёрдая рука. Алисочка, расти лучше мамы. Расти как бабушка.
Тишина.
Моя подруга Катя поставила вилку.
Я взяла бокал. Сжала ножку. Поставила обратно.
– За Алису! – сказала Тамара.
Все подняли бокалы. Из вежливости.
Алиса задула четыре свечки. Все хлопали. Алиса смеялась.
Я разрезала торт. Двенадцать кусков. Положила тарелку Тамаре первой.
– Ах, какой красивый! Ир, ты молодец, помогала. Я тебя учила, ты учишься.
Я посмотрела на маму. Мама смотрела на меня. Маме было больно.
Я взяла свой бокал. Постучала ножом по нему. Все обернулись.
– Я тоже хочу сказать.
Андрей улыбнулся. Он не понимал.
– Спасибо всем, что пришли. Алиса очень рада, – я улыбнулась дочке. Она махала вилкой. – И я хочу, чтобы было правильно. Тамара Григорьевна сказала про торт.
Тамара застыла. С куском «наполеона» во рту.
– Торт пекла я. Одна. С трёх ночи до восьми утра. Пять часов. Двенадцать коржей. Заварной крем варила в полпятого. Тамара Григорьевна не подходила к плите.
Тишина.
– Салаты тоже я. С девяти до одиннадцати. Селёдка, оливье, греческий. Тамара Григорьевна сидела на диване и смотрела телевизор.
Андрей смотрел на меня. Не понимал.
– Бабушке нашей шестьдесят восемь. Она устала с дороги. Это нормально. Просто давайте говорить как есть.
Моя мама не двигалась. Катя поджала губы. Тамара покраснела.
– Ир, ну ты что говоришь, – Тамара засмеялась. Натянуто. – Я же помогала.
– Не помогали. Я скажу, чем помогали за три недели. Четыре раза с Алисой. Дважды забрали из сада. Один раз почитали книжку. До середины.
– Ир! – это уже Андрей. Тихо. С нажимом.
– Я говорю правду. На дне рождения дочери. Я не хочу врать перед мамой и подругами.
Свекровь встала. Аккуратно. Промокнула губы салфеткой.
– Я пойду к себе. У меня голова разболелась.
Она ушла. Браслет крутила на ходу.
Гости молчали. Алиса сидела, не понимала.
– Мам, а почему бабуля ушла?
– Бабушка устала, зайчик. Доедай тортик.
Катя налила вина. Моя мама посмотрела на меня. Кивнула.
Праздник пошёл дальше. Без Тамары. Дети играли, взрослые ели. Андрей сидел рядом со мной молча. Один раз сжал мне руку под столом – не понять было, что значило.
В пять гости ушли. В шесть Алиса легла спать – перевозбуждённая, наревевшаяся. Я перемыла всю посуду. Андрей подошёл сзади.
– Ир. Ты обидела мою мать. При всех.
– Андрей, твоя мать сейчас сказала, что я плохая мать. При всех.
– Она пожилая женщина. Она преувеличила.
– А я что сделала? Я не преувеличила.
– Ты могла поговорить со мной. Не выносить это на люди.
Я повернулась.
– Я тебе говорила. Каждый вечер. Три недели. Ты говорил – «мам, потерпи».
– Это моя мать.
– А я твоя жена.
Он ушёл из кухни. Сел в зал, включил телевизор. Тамара заперлась в гостевой.
Я стояла на кухне с мокрой тряпкой в руке.
Завтра утром мне предстояло встать в шесть и сварить ей кашу.
***
Утро началось с Алисы.
Я зашла к ней в семь. Она была не одна – Тамара сидела на её кровати. В халате. С браслетом.
Я остановилась в дверях. Алиса меня не видела. Тамара видела.
– Алисочка, бабуля тебе скажет одну вещь. Только это секрет, никому. И маме особенно.
– Хорошо, бабуль.
– Знаешь, бывают мамы, которые любят детей. А бывают, которые только себя любят. И вот мама твоя – она про себя думает. Не про тебя.
– А ты как думаешь, бабуль?
– А я тебя люблю по-настоящему. Так что когда мама на тебя накричит – ты звони бабуле. Бабуля приедет.
Алиса молчала.
Я открыла дверь шире.
Тамара повернулась. Глаза стали круглые. Но она тут же поправила улыбку.
– Доброе утро, Ир.
– Алиса, иди умывайся, зайчик.
Алиса слезла с кровати. Прошла мимо меня. В коридоре прошептала:
– Мам, бабуля сказала, ты меня не любишь.
– Бабуля шутила, зайчик.
– А мне грустно.
Алиса ушла в ванную.
Я повернулась к Тамаре. Она встала. Поправила халат.
– Ир, не злись. Я её просто пугаю по-доброму. Чтобы слушалась.
Я молчала.
– Что ты как каменная. Я что, неправа? Ты вчера меня перед людьми унизила. А я тебе ничего не сделала.
Я молчала.
– Ир, давай мириться. Я тебе кашу сварю. Сегодня.
– Не надо.
– А что надо?
Я вышла из комнаты. На кухне сидел Андрей. В рубашке, с кофе. Он не пошёл на работу – остался поговорить.
Тамара вошла за мной. Села напротив Андрея. Браслет крутила.
– Сынок. Я уеду сегодня. Куплю билет. Ты меня отвези на вокзал.
– Мам, не надо. Ир, давайте поговорим спокойно.
– Я не хочу больше быть в этом доме, где меня не любят. Я свою свекровь любила. Я её мать звала. А меня здесь Тамарой Григорьевной.
Я налила себе кофе. Села.
Андрей посмотрел на меня. Глаза уставшие.
– Ир. Я понимаю, тебе тяжело. Мама бывает резкая. Но она же мать. Она одна меня растила.
Одна растила.
Сорок два года Андрей знал, что мать растила его одна. Что отец умер, когда Андрею было шесть. Что мать «святая женщина», тянула, никого не было.
Я посмотрела на Тамару. Она глаз не подняла. Браслет вертела.
– Андрей. Ты только что слышал, что твоя мать сказала нашей четырёхлетней дочери, что я её не люблю.
– Она перегнула. Она извинится.
– Она так делает уже шесть лет. Приезжает раз в три месяца и говорит Алисе: «Мама плохая». Я молчала.
– Молчала бы и сейчас. Это семейные дела.
Тамара подняла голову. Поджала губы. С видом победы.
Я допила кофе. Поставила чашку. Посмотрела на Андрея.
Дальше было моё дело. И тут я могла встать, забрать Алису, уехать к маме на неделю. Я могла промолчать. Я могла дотерпеть до отъезда Тамары на вокзал.
Я этого не сделала.
– Андрей. Я тебе кое-что должна сказать. Это не моё. Но я скажу сейчас, потому что молчать – значит соглашаться.
Андрей напрягся.
– У твоей матери есть ещё один сын. Старший. Его зовут Сергей. Ему сорок семь лет. Он живёт в Самаре. Она его бросила в восемьдесят третьем, когда ему было четыре года. Через год она встретила твоего отца и родила тебя.
Тишина.
Я никогда раньше не слышала такой тишины в нашей квартире.
Тамара побелела. Не покраснела – побелела. Браслет на её руке замер.
Андрей посмотрел на мать. Потом на меня. Потом снова на мать.
– Это правда?
Тамара молчала.
– Это правда?
– Сынок. Это очень давно. Это не имеет значения.
– Имеет.
Андрей встал. Сел. Снова встал. Прошёлся.
– Ир, откуда ты знаешь?
– Сергей мне написал полгода назад. В Одноклассниках. Он нашёл меня через тебя – ты у меня в друзьях. Прислал свидетельство о рождении. Мать – Тамара Григорьевна Васильева. Я проверила. Это твоя мать. Девичья фамилия Васильева.
– Полгода? Полгода ты знала и молчала?
– Это не моя тайна. Я думала, твоя мать сама расскажет. Или Сергей подойдёт. Он не хотел вмешиваться. Я молчала.
Андрей повернулся к Тамаре.
– Мам. Это правда? У меня есть брат?
– Сводный.
– Сорок два года. Я сорок два года не знал, что у меня есть брат.
Тамара заплакала. Браслет крутила быстрее.
– Сынок. Я не могла. Твой отец не знал. Я ему сказала, что у меня была дочь, что умерла маленькой. Я не могла.
– Ты бросила своего ребёнка.
– Я была молодая. Двадцать пять лет.
– Сорок три года назад. И ты сегодня сказала моей дочери, что её мать – плохая мать.
Тамара молчала.
Андрей вышел из кухни. Прошёл по коридору. Я слышала, как открылась дверь в гостевую. Через минуту он вышел с её чемоданом. Поставил у двери.
– Я отвезу тебя на вокзал. Сейчас.
– Сынок!
– Сейчас, мама.
Они уехали. Алиса смотрела мультики в зале. Я сидела на кухне. На столе остался чай Тамары – нетронутый. И крошки от её вчерашнего «наполеона».
Я выдохнула. Первый раз за три недели. Воздух пошёл до низа лёгких.
Алиса прибежала из зала.
– Мам, а бабуля уехала?
– Уехала, зайчик.
– А она вернётся?
– Не знаю, зайчик. Это не от меня зависит.
Алиса пошла играть. Я сидела ещё минут двадцать. Не плакала. Просто сидела. Потом встала, поставила чайник, заварила себе чай. Без её «Юбилейного».
В обед позвонила мама.
– Ир, как ты?
– Нормально, мам.
– Я думаю про вчера.
– И что?
– Я бы так не смогла. Но я тобой горжусь.
Это было всё, что я слышала за три недели хорошего.
***
Алиса научилась произносить букву «Р» в декабре. Без бабушки.
Она прибежала вечером на кухню, схватила меня за руку и закричала: «Рыба! Рыба! Я могу!». Я подняла её, закружила.
Андрей съездил в Самару через две недели после того дня. Один. Он не сказал мне, когда поедет – просто в субботу взял рюкзак и уехал. Вернулся в воскресенье вечером. Привёз фотографии.
Сергей очень похож на него. Те же залысины, та же мимика. У Сергея два сына. Один уже взрослый. Сергей работает мастером на заводе. Жена – медсестра. Они тридцать лет вместе.
У Сергея в шкатулке хранится фотография: молодая Тамара держит его на руках, ему на снимке четыре года. На её правой руке – серебряный браслет с гравировкой. Тот самый. Сергей запомнил его. Отец купил браслет в роддоме в марте семьдесят девятого. Гравировка: «Серёжа. 8 марта 1979». Тамара забрала браслет с собой, когда уходила в восемьдесят третьем – вместе с украшениями. Себе на руку.
Тот самый браслет, который она крутила сорок три года.
Тамара нам не звонит. Андрей пробовал – она не берёт. Знакомые передают: рассказывает всем, что «невестка разрушила семью». Что «сын перестал быть сыном». Что Сергей – «выскочка, который ждал её смерти и денег».
Андрей не верит. Они с Сергеем переписываются каждый день.
Алиса спросила пару раз: «А где бабуля?». Я говорю: «У бабули важные дела». Алиса кивает.
А я сплю. По восемь часов. Впервые за шесть лет.
Можно было промолчать тем утром, когда свекровь жила у нас три недели и шесть раз в день требовала, чтобы её обслуживали? Или сорок три года её молчания и полгода моего дают мне право на одну фразу при муже? А вы на моём месте – вынесли бы чужую тайну на стол или унесли бы её в свою могилу?