– Танюш, ну где там борщ? Мужики голодные!
Я несла кастрюлю из кухни, прижимая к животу горячее дно через полотенце. В большой комнате уже сидели пятеро. Пятница, шесть вечера. Андрей утром позвонил с работы: «Заскочат на часок коллеги, накрой что-нибудь простое». Простое – это борщ, котлеты, оливье, селёдка под шубой, нарезка и два салата. Я успела за четыре часа. Спина уже не разгибалась.
– Наливай, хозяюшка, – Серёга из соседнего цеха протянул тарелку.
Я налила. Андрей зачерпнул, попробовал, причмокнул и сказал негромко, но так, чтоб все слышали:
– Танюш, а свекла где? Какая-то вода получилась.
Я стояла с поварёшкой. В фартуке. В этом самом фартуке – мама подарила на свадьбу, розовые мелкие цветочки по голубому полю, карман с оборкой. Двадцать семь лет назад. Я тогда смеялась: «Мам, я же не повариха». Мама ответила: «Доченька, мужики – они через желудок. Запомни». Запомнила.
– Свекла там, – сказала я. – Я её отдельно запекала. Полтора часа.
– Ну видно мало, – Андрей махнул рукой. – Зато котлеты у тебя – пальчики оближешь. Мужики, налегайте!
Серёга подмигнул:
– Андрюх, у тебя жена – хозяйка от Бога. Жируешь, брат.
– Жирую, жирую, – подхватил Андрей. – Повезло мне.
Я ушла на кухню. Мыть. Они сидели до полуночи. Песни орали. Серёга в коридоре уронил тарелку с холодцом. Я подбирала на корточках, пока мужики курили на балконе. Андрей вышел один раз – налить ещё. Увидел меня на полу, сказал:
– Ну ты чего, оставь до утра.
– До утра жир застынет.
– А, ну да.
И ушёл обратно к мужикам.
В час ночи я домыла последнюю кружку. Пересчитала продукты на завтра – ничего не осталось. Завтра в магазин. Послезавтра приедет его сестра Света с детьми. Через неделю – юбилей свекрови, семьдесят лет, двадцать гостей у нас в двушке. Я уже знала меню: студень, заливное, шесть салатов, два горячих, утка. Зинаида Петровна заливное любит только моё.
Андрей зашёл на кухню, обнял сзади.
– Танюш, ты у меня молодец. Не злись, а? Мужики же – им поговорить надо.
– Я не злюсь.
– Завтра в магазин я тебя свожу. На машине.
– Не надо меня возить, Андрей. Сядешь и съездишь сам. Спишу тебе на бумажке.
Он отступил от меня на полшага.
– Чего это вдруг?
– Того, что я не доеду. Спина.
– Ну ладно, ладно. Сам так сам.
Он постоял ещё секунду, ожидая, что я смягчу. Я не смягчила. Сняла фартук, повесила на крючок. Розовые цветочки в полумраке кухни казались серыми. Двадцать семь лет. Семьсот пятниц как минимум. Тысячи кастрюль.
В спальне Андрей уже храпел.
Утром на холодильнике висела бумажка – я написала список из восемнадцати позиций. Андрей пил кофе и читал, шевеля губами. Потом сказал:
– Тань, ну ты сама знаешь, где что лежит. Поехали вместе.
– Сам, Андрей. Я сказала – сам.
Он уехал. Привёз половину – забыл лавровый лист, желатин и три позиции из списка. Пришлось мне доезжать на маршрутке. Но фартук в этот раз я после магазина не надела. Через неделю – юбилей твоей матери, Таня. Двадцать человек. И ты опять у плиты. С четверга.
***
В четверг я начала с холодца. Свиные ножки варятся шесть часов. Я поставила кастрюлю в семь утра, в час дня сняла, разлила по формам, поставила в холодильник. Параллельно – фарш для котлет, тесто для пирога, маринад для свинины. Лена позвонила в обед:
– Мам, помочь?
– Не надо, доча. У тебя свой дом, муж, работа.
– Мам, ты тогда хоть не геройствуй. Скажи папе, чтоб помог.
Я засмеялась в трубку. Лена тоже засмеялась – она знает.
В пятницу я делала шесть салатов. Оливье, мимоза, селёдка под шубой, грибной, крабовый, с курицей и черносливом. Зинаида Петровна каждый прошлый юбилей – шестьдесят пять – перечисляла мне в лицо: «Танюша, в прошлый раз селёдочка у тебя была суховата, ты в этот раз майонеза не жалей». Я не жалела. Три банки майонеза за один вечер.
В субботу с утра – заливное. Курицу разбираю на волокна, желатин развожу, морковь нарезаю звёздочками. Это мамин рецепт. Мама умерла пять лет назад. Перед смертью сказала: «Танечка, заливное у тебя получается лучше моего, ты только запекай курицу с лавровым листом, остальное – как я учила». Запекаю.
Андрей всё это время – на диване. Сериал. Потом гараж. Потом «к мужикам на час».
В субботу к шести вечера стол стоял. Двадцать человек поместились в двух комнатах. Зинаида Петровна вошла, оглядела стол, повернулась к сыну:
– Андрюшенька, как ты постарался для мамы.
Андрей улыбнулся:
– Старался, мам. Знаю же, как ты любишь.
Я стояла в фартуке у косяка. Зинаида Петровна даже головы не повернула, чтобы меня поприветствовать. Прошла, села во главу.
Гости ели. Хвалили заливное. Хвалили холодец. Хвалили торт – трёхэтажный «Наполеон», тонкое тесто, мамин рецепт, я пекла его с пяти утра, шестнадцать коржей.
Потом Андрей встал с бокалом.
– Дорогие мои! За маму! За её семьдесят! Я тут специально для неё «Наполеон» заказал у одной мастерицы, рецепт – пальчики оближешь, мама, попробуй!
Я медленно поставила на стол стопку чистых тарелок. Поставила и не отпустила.
«Заказал». «У мастерицы».
Свекровь отрезала кусок. Положила в рот. Закрыла глаза.
– Андрюш, золотой. Где ж ты такую нашёл?
– А я нашёл, мам. Я везде свои каналы имею.
Гости засмеялись.
И вот тут я услышала свой собственный голос:
– Торт пекла я.
В комнате стало тихо.
– Шестнадцать коржей. С пяти утра. Рецепт мамин. Моей мамы. Той самой, которая ушла пять лет назад. Так что – с днём рождения, Зинаида Петровна. И приятного аппетита.
Я ушла на кухню.
Свекровь не доела. Андрей пришёл за мной через минуту, шипел:
– Ты что устроила? При матери?
– Я устроила правду. Ешь дальше.
Он постоял. Развернулся. Ушёл к гостям.
Я села на табурет у плиты. Руки тряслись. Фартук был в муке – я не сняла его, не успела. Розовые цветочки в белой пудре. Я провела ладонью – мука осталась на ладони, цветочки проступили снова. Двадцать семь лет. И первый раз я сказала «я».
В соседней комнате затихло. Потом Зинаида Петровна громко, чтоб слышно было, произнесла:
– Какая невестка у меня… бойкая.
Гости заговорили громче. Кто-то включил музыку. Я сидела одна на табурете, и было мне странно хорошо. И страшно. И всё равно.
Андрей в ту ночь спал в зале. Утром буркнул: «Маме позвони, извинись». Я не позвонила.
А через две недели Света сказала по телефону:
– Тань, у нас Машка замуж выходит. Маленькую свадьбу хотим. Человек двадцать пять. У вас. Идёт?
***
– У вас квартира удобнее, – объясняла Света. – И ты ж готовишь лучше всех. Ну Тань, ну родная, ну выручи.
– Света, у меня после маминого юбилея ещё спина не отошла.
– А кто помоложе, тот и тащит, – засмеялась золовка. – Я тебе тысяч пять накину на продукты.
Я посчитала молча. На двадцать пять человек – минимум пятнадцать тысяч. Накинула она пять. Остальные десять – из моего кармана. Андрей в трубку крикнул из коридора:
– Светка, конечно, у нас! Танюша всё сделает!
Танюша сделала.
Машка – племянница, дочка Светы – вышла замуж в субботу в три часа дня. К пяти все были у нас. Двадцать пять человек, считая фотографа и тамаду. Стол ломился: голубцы, утка с яблоками, рыба заливная, шесть закусок, два торта. Я готовила со среды. В пятницу не спала вообще – допекала, доваривала, нарезала ровно сто двадцать кусочков буженины, потому что у Светы есть пунктик: «Чтоб не как попало, а одинаково».
Тамада объявил:
– Дорогие гости, тост от дяди жениха… то есть невесты! Андрей Викторович!
Андрей встал. Бокал. Костюм. Усы расчёсаны.
– Машенька, родная! Ты у меня росла на глазах. Помню, как первые твои блинчики у нас на даче ели. И вот, видишь – выросла. Ну а в семейной жизни, Машенька, главное что? Главное – правильно выбрать жену. Ой, мужа! Жену – это я о другом. У меня вот, видишь, жена – она у меня как столовая работает. Что закажу – то и сделает. Сегодня вон – заказал двадцать пять человек, она и не пикнула.
Гости засмеялись. Молодые засмеялись. Света засмеялась громче всех:
– Танька у нас золото!
Я стояла у двери в кухню. С подносом грязных тарелок. В фартуке.
«Как столовая».
Я аккуратно поставила поднос на пол. Подошла к Андрею. Расстегнула фартук. Сняла. Сложила пополам. Положила ему на колени.
– Ты сам сегодня доноси, – сказала тихо. – У меня смена кончилась.
Развернулась и пошла в спальню. Села. Достала телефон. Набрала дочку:
– Лен, можно я к тебе на ночь?
– Мам, я через двадцать минут заберу.
Лена приехала. Я молча взяла сумку с зубной щёткой и кремом. В коридоре столкнулась с Андреем. Он держал поднос. Косо, на одной руке. Лицо красное.
– Ты куда?
– К Лене.
– А люди? А мать моя?
– Ты их позвал.
Я закрыла за собой дверь.
В машине Лена сказала:
– Мам, наконец-то.
Я не плакала. Я смотрела в окно. Двадцать семь лет одного фартука. И первый вечер – без него.
У Лены я уснула в одиннадцать. Спала десять часов. Утром выпила кофе, который сварил мой зять. Сидела на чужой кухне и думала: через месяц у Андрея пятьдесят. Он на той неделе обещал: «Танюш, на юбилей не парься, я всё сам сделаю. Хоть раз в жизни. Обещаю».
Обещал.
Я тогда кивнула и подумала: посмотрим.
***
Посмотрела.
Юбилей назначили на субботу. В понедельник я спросила:
– Андрей, ты помнишь, что обещал?
– Помню, помню. Всё под контролем.
В среду я спросила опять:
– Сколько человек ждать? Что заказывать?
– Тань, я сказал – всё сам. Не лезь.
В пятницу утром я уехала к Лене за пакетом яблок. Вернулась в час дня. На кухне стоял Андрей. Перед ним – телефон с открытым списком гостей. И ничего. Холодильник пустой. Плита холодная. Стол не накрыт.
– Андрей. Сколько человек?
– Тридцать.
– Что куплено?
– Ну… водка есть. И минералка.
Я села на стул. Помолчала. Потом встала и пошла в магазин.
Двадцать две тысячи на продукты. Своих. Из заначки на новые сапоги. Сапоги переживут, юбилей не переживёт – тридцать человек, родня, начальник цеха, бывшие одноклассники, свекровь. Опозоримся – будут говорить полгода.
Готовила я в пятницу вечером и всю субботу до пяти. Восемь салатов. Две утки. Заливное – мамин рецепт, в шестой раз за этот год. Холодец из ножек. Селёдка. Два торта – «Медовик» и «Наполеон», шестнадцать коржей опять.
Андрей в субботу с утра уехал «за цветами для мамы». Вернулся в четыре. С букетом и тортом из «Пятёрочки». Магазинным. Бисквит с розочками.
– Видишь, Тань, я тоже постарался. Купил тортик.
Я посмотрела на его «Наполеон» – мой, домашний, шестнадцать коржей – и на бисквит за триста рублей. Промолчала.
В шесть стали приходить гости. Тридцать человек в нашей двушке. Я выносила. Носила. Подавала. В фартуке в розовый цветочек. Зинаида Петровна сидела по правую руку от сына, на меня не смотрела.
В восемь Андрей встал с бокалом.
– Дорогие мои! Полтинник – это не шутка! Я хочу сказать спасибо… маме – за то, что родила. Жене – за то, что терпит. Танюш, кстати, неси горячее, утка остывает!
Я несла блюдо с уткой. В фартуке. Тридцать пар глаз. Свекровь поднимает бровь: «Долго копаешься, Танюша». Сестра Света смеётся: «Андрюх, держи жену в чёрном теле, она у тебя как часы».
Я поставила утку. Выпрямилась.
И сняла фартук.
Аккуратно, неторопливо, как двадцать семь лет назад надевала. Через голову. Развязала пояс. Сложила пополам.
В комнате стало тихо.
Я подошла к мужу. Накинула фартук ему на плечи. Завязала пояс на спине – двойным узлом, как себе. Розовые цветочки на его клетчатой рубашке.
– Ты звал – ты и обслуживай, – сказала я при тридцати гостях. – Двадцать семь лет, Андрей. Ровно двадцать семь. С нашей свадьбы. Мне мама этот фартук подарила – помнишь? Так вот, мама умерла. А фартук остался. И я его наносилась. До конца жизни наносилась. Теперь твоя смена.
Я взяла сумку с прихожей. Куртку с вешалки.
Свекровь шипела сзади:
– Андрюша, верни её! Андрюша, людям-то стыдно!
Андрей стоял в розовом фартуке посреди гостиной, держа мою тарелку с уткой. Я никогда раньше не видела его таким растерянным. Тридцать человек смотрели на него. На фартук. На утку, которая остывала.
Я вышла за дверь.
Лифт пришёл сразу. Я нажала первый этаж. И только когда лифт пошёл вниз, я услышала, как из квартиры донёсся звон – Андрей что-то уронил. Кажется, тарелку. Потом голос Светы: «Андрюх, ну что встал, режь утку!»
Он впервые в жизни взял нож. По уткам.
***
Картошку Андрей научился жарить через две недели.
Я узнала от Лены – дочка ездила к отцу за зимними вещами. Сказала: «Мам, он стоит у плиты в твоём фартуке и жарит картошку. С луком. Подгорелую немного, но – сам».
Я живу пока у Лены. Зять не против. У них двушка, я сплю на диване в гостиной. По утрам варю им кофе – одной кружки, не тридцати. И мне впервые за столько лет нравится готовить.
Зинаида Петровна не звонит. Через Свету передала: «Передай этой – пусть на похороны мои не приходит». До похорон ещё доживёт, успеет передумать. А может, и нет.
Андрей звонил три раза. В первый раз кричал. Во второй – просил прощения. В третий – тихо спросил: «Тань, а где ты заливное в холодильнике хранила, на верхней полке?». Я ответила. Положила трубку.
Гостей он теперь зовёт в кафе. Не домой. Свету я слышала на днях в магазине – она сказала кому-то у кассы: «Танька с ума сошла, бросила Андрея на пятидесятилетии при тридцати людях». Я прошла мимо со своей корзинкой. Не обернулась.
Фартук остался у него. Висит, говорит Лена, на крючке у плиты. Розовые цветочки уже потёрлись.
Можно было сказать при тридцати гостях, среди которых сидела его мать? Или двадцать семь лет одного фартука дают мне право на одну фразу? А вы на моём месте – выдержали бы двадцать восьмой год у его плиты?