– Аня, отмени стоматолога. Мама в среду приезжает на обед, ждёт нас обоих.
Я стояла с щёткой в руке, рот в пасте. Три месяца я ждала эту запись. Имплант, который надо было ставить ещё зимой.
– Игорь, у меня запись в одиннадцать. Перенести нельзя, она в очереди.
– Ну переноси. Что ты как маленькая. Зачем тебе сейчас зубы, через месяц всё равно к морю поедем, там не до врачей.
Он сказал это тем самым тихим голосом, которым говорил все двенадцать лет. Голос, после которого всё всегда становилось по его. Потёр переносицу. Ушёл бриться.
Я сплюнула пасту в раковину. Долго смотрела на воду.
В коридоре стояли чемоданы – ещё пустые, но уже выставленные. Соня сама притащила свой розовый, неделю назад. На крышке – наклейка с дельфином. Дочь рисовала море с зимы. У неё на стене висел альбом: «Наше море, лето две тысячи двадцать шестого». Цветные карандаши, восемнадцать листов.
Я отменила стоматолога. Записалась в декабрь. Декабрь – это пятый месяц ожидания.
Обед прошёл как обычно. Свекровь, Тамара Павловна, ела молча, оглядывала кухню, как ревизор.
– Аня, у тебя плита жирная.
– Я её утром вымыла.
– Значит, плохо мыла.
Игорь хохотнул в свой компот. Сидел, развалившись, как мальчик, к которому пришла мама проверить, кормят ли его дома.
Я отложила полотенце. Посмотрела на свекровь спокойно.
– Тамара Павловна, тряпка же вон в шкафу. Если хотите – перемойте. Я уже мыла.
Свекровь моргнула. Игорь поставил компот. Молча.
Я не вытерла плиту во второй раз. Села. Доела свой обед.
Когда они ушли в комнату, я достала из кармана халата записную книжку. Маленькую, в чёрной обложке. Я начала её два года назад. На обложке – ничего. Внутри – даты, и одна строчка в день.
«Двадцать четвёртое июня. Отменён стоматолог под обед свекрови».
Я закрыла книжку. Соня подошла, обняла меня сзади за пояс. От неё пахло шампунем с клубникой.
– Мам, а через сколько мы поедем к морю?
– Через двадцать восемь дней, Сонь.
– А ты считаешь?
– Я считаю, доча.
Она убежала рисовать девятнадцатый лист. А я стояла у плиты и думала, что свекровь приехала «на обед», а уйдёт через два дня. Так было все восемь лет. Восемь летних отпусков подряд она приезжала «на пару дней» и оставалась на десять.
Но в этот раз я уже знала, что я делаю.
***
Через неделю Игорь снял с общей карты шестьдесят тысяч.
Я увидела в приложении. Стояла в магазине у кассы, держала пакет молока. Снятие в десять сорок две. Перевод – «Подарок маме на юбилей».
Юбилей свекрови был в июле. До нашей с Соней брони на море оставалось три недели.
Я положила молоко обратно на полку. Купила только хлеб. Дома спросила спокойно:
– Игорь, ты снял шестьдесят тысяч?
– Снял. Маме подарок выбираем заранее, я уже договорился. Кухонная техника, я ей обещал.
– Ты обещал. Я не обещала. У нас же бронь на отель через три недели, мы должны довносить остаток.
– Аня, ну ты же знаешь маму. Ей надо. А с морем мы как-нибудь.
«Как-нибудь». Я повторила это слово про себя. «Как-нибудь». Двенадцать лет с этим словом.
Я открыла шкаф, достала сумку. В сумке – папка с распечатками. Чеки за четырнадцать месяцев. Каждый месяц я откладывала со своей зарплаты – по семнадцать тысяч, на отдельную карту. Двести сорок тысяч скопила. Никому не говорила. Это были мои деньги. Не общие.
Я посмотрела на чеки и поняла – с этой минуты пополнять общий счёт я больше не буду. Зарплата идёт на мою карту. Точка.
В записной книжке появилась новая строка.
«Первое июля. Шестьдесят тысяч сняты под мать. Без согласия. Прекращаю общий счёт».
Я ничего не сказала Игорю. Зачем. Он узнает потом.
Вечером позвонила свекровь. Я слышала из коридора. Тон у неё был торжественный.
– Игорёша, у меня для вас сюрприз. Я вам летом подарок сделаю. Сама всё расскажу, не сейчас.
Игорь отвечал ласково, мальчишеским голосом, которым он со мной не разговаривал даже на свадьбе.
Я закрыла дверь в комнату Сони. Дочь спала, обняв подушку. На подушке – нарисованный фломастером дельфин. Перерисовала с альбома.
Я села рядом с её кроватью. Подумала: «сюрприз» в исполнении свекрови всегда означает одно – она едет. И не на три дня.
А билеты у нас были оформлены на двадцать восьмое июля. На моё имя. Я бронировала. И отель – на моё имя. Я платила залог – из своих, отдельных.
Я выключила свет. Соня в темноте улыбалась во сне.
***
Через двенадцать дней был юбилей Тамары Павловны – шестьдесят восемь. Не круглая, но «отметить надо, мама всё-таки».
В ресторане собралось тридцать с лишним человек. Тётки, двоюродные, какие-то соседи свекрови. Я сидела рядом с Игорем, в синем платье, которое сама себе купила к этому вечеру – две тысячи на распродаже. Не из общих.
Сначала всё было ровно. Тосты, салаты, какой-то двоюродный племянник пел про маму. Потом тётя Лида, сестра свекрови, спросила меня через стол:
– Аня, а вы куда летом? К морю?
Я открыла рот ответить. И не успела.
– Да куда мы поедем, – засмеялся Игорь. – Аня у нас вообще без мнения. Домашняя. Куда мама скажет, туда и едем.
За столом засмеялись. Не зло. Так, по-доброму, как над хорошей шуткой. Свекровь подняла бровь, довольная.
Я почувствовала, как у меня горит шея. Не лицо – именно шея, сзади, под волосами.
Я положила вилку. Очень аккуратно. И сказала – не громко, не тихо. Ровно.
– Игорь, верни шестьдесят тысяч на семейный счёт. До вторника. Это были деньги на отпуск.
За столом стало тихо. Кто-то поставил бокал. Тётя Лида заморгала.
– Аня, ты что, – тихо сказал Игорь. – Здесь?
– Здесь. Раз ты сам сказал, что я без мнения – пусть будет с мнением.
Свекровь набрала воздуха. Я не дала ей выдохнуть.
– Тамара Павловна, поздравляю с днём рождения. Здоровья вам.
Я взяла бокал. Допила воду. Поставила. Села обратно.
Игорь молчал минуты три. Потом начал говорить громко про следующий тост.
Домой ехали в такси втроём – мы и Соня. Соня уснула на моём плече. Игорь смотрел в окно. Один раз сказал:
– Ты меня опозорила.
– Я же тебя ни разу за двенадцать лет не позорила. А ты меня – при тридцати гостях.
Он промолчал.
Дома он лёг спать в другой комнате. Я уложила Соню. На её тумбочке лежал альбом «Наше море». Соня перед сном дорисовала пальму. Подписала: «Двадцать восьмое июля. Мы летим».
Я закрыла альбом. Поставила его обратно. И в записной книжке появилась строка.
«Тринадцатое июля. При тридцати гостях муж сказал, что я без мнения. Я ответила».
Шестьдесят тысяч Игорь не вернул. Ни во вторник, ни в среду. Я и не ждала.
***
До вылета оставалось двое суток.
Чемоданы в коридоре уже были собраны. Соня надписала свой розовый – «Соня, десять лет, к морю». Мой стоял рядом. Игоря я не собирала. Сказала: «Сам собирай». Он на это даже не отреагировал – не услышал.
Вечером, в начале седьмого, у Игоря зазвонил телефон. Свекровь. Он вышел в коридор, разговаривал минут двадцать. Голос становился всё ласковее.
Вернулся на кухню. Сел напротив. Потёр переносицу.
– Аня. Море отменяется. К нам мать едет.
Я не подняла глаза от чашки.
– На сколько.
– На месяц. Может, на полтора. У неё там у соседки ремонт, шумно, она не может. Я уже сказал, что мы её ждём. Аня, ну не делай лицо. С морем потом, осенью. В сентябре дешевле.
Он сказал «море отменяется» так, как говорят «выключи свет». Двое суток до вылета. Билеты – двадцать восьмое июля. Бронь – двадцать восьмое июля. Соня – двадцать восьмое июля.
Я почувствовала, что у меня очень тихо стало внутри. Не злость. Тихо.
Я встала. Достала из шкафа чёрную записную книжку. Открыла последнюю страницу. Положила перед ним.
– Что это.
– Это твои решения за два года. Сорок семь штук. Здесь даты. Прочитай.
Он не открыл. Толкнул книжку обратно.
– Аня, ты что, дневничок ведёшь? Тебе двенадцать лет?
– Мне тридцать восемь. И двенадцать лет в браке. И четвёртая отменённая поездка за три года. И восемь летних отпусков твоей мамы у нас. Я считала.
Он молчал. Я продолжила – ровно, без срыва.
– Билеты оформлены на меня. Отель забронирован на меня. Залог внесён с моей карты. Я лечу. С Соней. Двадцать восьмого, в десять сорок.
– В смысле – летишь.
– В прямом. Ты остаёшься с мамой. Месяц или полтора – как договоришься.
– Аня. Это шантаж.
– Это билет. На моё имя.
Он засмеялся, неуверенно. Привычка – засмеяться, и я сдамся. Я не засмеялась в ответ.
– Аня, ты же не серьёзно.
– Серьёзно. И ещё. Шестьдесят тысяч, которые ты снял в июле, я списываю в счёт отпуска. Свои двести сорок тысяч с отдельной карты – я тоже беру с собой. Это мои деньги, я их копила четырнадцать месяцев.
– У тебя есть отдельная карта?
– Уже год.
Он смотрел на меня так, как будто видел впервые. Я ждала. Соня в комнате шуршала бумагой – клеила что-то в альбом.
– Ты не имеешь права увозить ребёнка без меня.
– Имею. Соня же летит с матерью на курорт по России. Никаких разрешений не нужно. Я уточняла.
Он встал. Сел. Снова встал. Потёр переносицу так, что покраснело.
– Аня, мама приедет – а нас нет. Что я ей скажу.
– Скажешь правду. Что жена улетела с дочкой к морю. Потому что муж за двое суток отменил отпуск.
Он не нашёл, что ответить.
Я ушла в спальню. Игорь остался на кухне. Я слышала – он сидел там до часу ночи. Один раз набрал маме, не дозвонился. Хорошо. Лучше, чтоб она узнала от него, а не от меня.
Я легла. Долго не могла уснуть. Не от страха. От того, что я наконец-то поняла – в чёрной книжке сорок семь записей, и за каждой из них я говорила себе «потерплю». Сорок семь раз. Я считала.
Утром я открыла шкаф. Достала своё синее платье, в котором была на юбилее. Положила в чемодан. И паспорт Сони. И её альбом с дельфинами.
На следующий день, в начале второго, я заказала такси. Соня прыгала в коридоре. Игорь стоял в дверях. Не помог нести чемоданы.
– Аня, ты потом пожалеешь.
– Может быть. Но не сегодня.
Я закрыла дверь. Услышала, как Соня в лифте спросила:
– Мам, а папа правда не едет?
– Не едет, доча. У папы мама приезжает.
– А почему ты едешь.
– Потому что у меня – ты.
Соня кивнула. Очень серьёзно. Как будто всё поняла.
***
Лето кончилось. Соня пошла в пятый класс. На стене у неё теперь висит фотография – мы с ней на пирсе, она в панамке, я – без седой пряди, закрасила перед поездкой.
Игорь приехал к нам на дачу один раз, в начале сентября. Без свекрови. Тамара Павловна живёт у них в квартире до сих пор. Соседский ремонт всё никак не закончится. Игорь спит в зале на диване, мама – в нашей с ним спальне. Он сам мне это сказал, по телефону, тихим голосом, которым раньше говорил «нет».
Я слушала и молчала.
Денег он мне больше не предлагал. Шестьдесят тысяч так и не вернул – да я и не просила. Двести сорок тысяч я частично потратила на море – нам с Соней хватило на восемнадцать дней. Остаток лежит. Это уже не «отпуск». Это – запас.
Свекровь со мной не разговаривает. Передаёт через Игоря, что я «увезла её внучку». Соня бабушке не звонила – ни разу за лето. Сама не захотела. Я не уговариваю.
В чёрной книжке у меня теперь две колонки. На левой странице – его решения. На правой – мои. С двадцать шестого июля правая страница не пустеет.
Альбом «Наше море» Соня дорисовала. Последний лист – двадцать четвёртый. Подписала: «Мама сделала».
Можно было улететь с дочерью одной, когда муж за двое суток до вылета отменил отпуск ради своей мамы? Или ребёнка нельзя увозить от отца на восемнадцать дней даже после двенадцати лет «как-нибудь»? А вы на моём месте – дотерпели бы до тринадцатого года, или хватило бы четвёртой отменённой поездки?