Когда 28 июня 1919 года в Зеркальном зале Версальского дворца был подписан мирный договор с Германией, многим казалось, что Первая мировая война завершилась «окончательно и бесповоротно».
Однако среди французских политиков и военных царили несколько иные настроения. Они смотрели на Версаль не как на «конец противостояния», а как на временную передышку перед новым столкновением.
Недаром маршал Фердинанд Фош произнес (по крайней мере, по воспоминаниям современников) ставшую знаменитой фразу: «Это не мир. Это перемирие на двадцать лет».
С точки зрения Парижа, проблема заключалась не только в том, что Германия сохраняла таки государственность. Французские лидеры понимали: несмотря на поражение, их восточный сосед по-прежнему обладает колоссальным демографическим и промышленным потенциалом. Тогда как Франции досталось: война-то шла на её территории.
Именно поэтому переговоры о послевоенном устройстве Европы превратились для Франции в борьбу за собственное выживание. И заложили систему, которая обернётся позже крахом 1940-го года.
Победитель, который чувствовал себя очень уязвимым.
На первый взгляд Франция входила в число главных победителей Первой мировой войны. Выстояли, гип-гип ура!
Однако за внешним триумфом скрывались серьезные проблемы. Четыре года боевых действий нанесли стране огромный ущерб. Значительная часть промышленно развитых районов северо-востока оказалась разорена, а человеческие потери измерялись миллионами человек (убитыми и покалеченными, в основном — молодые мужчины).
Даже после подписания перемирия французское руководство не спешило проводить демобилизацию. Несмотря на усталость общества и нарастающее недовольство в армии, массовое возвращение солдат к мирной жизни затянулось аж до весны 1920 года.
Причина была проста: в Париже опасались, что Германия рано или поздно попытается пересмотреть результаты войны (и ведь немецкие вооружённые силы также не сократились одномоментно, под предлогом «надо коммунистов подавлять»).
Подобные опасения основывались не на эмоциях, а на вполне конкретных расчетах. Германская промышленность, несмотря на военное поражение, сохранила большую часть своих производственных возможностей и по объему почти вдвое превосходила французскую.
Кроме того, демографическая ситуация складывалась явно не в пользу Франции. Население страны (метрополии, про колонии мы уже вспоминали отдельно) составляло около 40 миллионов человек и росло крайне медленно.
Германия же насчитывала примерно 75 миллионов жителей, а уровень рождаемости оставался в ту пору одним из самых высоких в Европе.
Французские стратеги прекрасно понимали, что через одно-два-три десятилетия последствия военных потерь могут быть компенсированы, тогда как разрыв в ресурсах и людях вновь начнет работать на Берлин.
Исчезновение старых союзников.
До 1914 года французская безопасность во многом основывалась на системе международных союзов. Главным партнером Парижа де-факто являлась Российская империя, которая сковывала значительные силы Германии (и её союзников) на востоке и тем самым облегчала положение Франции на западной границе.
После Революций 1917 года эта система рухнула. На территории бывшей Российской империи бушевала Гражданская война, а большевистское правительство вызывало у французских политиков откровенное недоверие, если не ненависть.
Многие в Париже воспринимали новую власть не как полноценное государство, а как временное революционное явление. Рассчитывать на Россию как на фактор европейского равновесия больше не приходилось.
Не лучшим образом выглядела и ситуация с Италией. Формально она входила в лагерь победителей, однако французские политики сомневались в её военной мощи (не без причин).
Кроме того, между двумя странами сохранялось соперничество в Средиземноморье. Дополнительное раздражение вызывал конфликт вокруг территориальных обещаний, данных Риму при вступлении в войну на стороне Антанты.
Многие из этих обещаний в итоге не были выполнены, что серьезно осложнило отношения между бывшими союзниками (да, итальянцы — ещё одни «победители», почти ничего не получившие, но потерявшие народу будь здоров и скатившиеся в фашизм — с известным результатом).
Австро-Венгерская империя, которая прежде играла важную роль в европейском балансе сил, перестала существовать. На её месте возникли новые государства, но ни одно из них не могло сравниться по ресурсам с исчезнувшей монархией Габсбургов.
Молодая Польша стала объектом пристального внимания со стороны Франции. Тогда же появилась идея «санитарного кордона» в отношении как Советской России, так и Германии.
Но всё это работало уже тогда скверно: поляки умудрились повоевать практически со всеми соседями, включая Чехословакию и Литву (их французы тоже рассматривали как союзников). В целом считали себя мощной державой, позднее по сути отказались от союза с Францией до второй половины 1930-х (но и в 1938-м показали «надёжность»).
Альянс «Малая Антанта» (направленный в основном против Венгрии, каковую тоже унизили будь здоров) потому обошёлся без поляков. Туда входили румыны, чехословаки и югославы. Но они потом тоже все рассорились и альянс сей куда-то подевался.
Таким образом, к 1919 году Франция оказалась в необычной ситуации: победив в крупнейшей войне в своей истории, она фактически лишилась большинства прежних стратегических партнеров, новые же (в основном обломки Австро-Венгрии и частично Российской империи + румыны, также «великие воины») были ненадёжной и неравноценной заменой.
План Клемансо: безопасность через Рейн.
Французский премьер-министр Жорж «Le Tigre» Клемансо прекрасно понимал сложность положения своей страны.
В отличие от многих радикалов, он не поддерживал проекты полного разделения Германии на 100500 княжеств-герцогств и «вольных городов».
Подобные предложения регулярно появлялись во французской прессе и политических кругах, однако Клемансо считал существование германского государства исторической реальностью, которую невозможно игнорировать (да и Берлин французы не взяли, чтобы настолько суровые условия диктовать).
Главной задачей он видел не уничтожение Германии как государства, а создание таких условий, при коих она не смогла бы вновь начать крупную европейскую войну.
Ключевое значение в этой стратегии приобретала река Рейн. Французские военные рассматривали ее как естественный оборонительный рубеж. Маршал Фош утверждал, что контроль над Рейном способен обеспечить Франции надежную защиту при значительно меньших затратах сил и средств.
По его мнению, удержание переправ позволяло не только закрыть путь потенциальному вторжению, но и обеспечивало удобный плацдарм для наступательных действий в случае нового конфликта.
Поэтому Париж добивался максимально жесткого режима контроля над левым берегом Рейна и стремился превратить его в постоянную стратегическую гарантию своей безопасности. На самом деле вполне логичная позиция. Но...
Почему Францию не поддержали США и Великобритания?
Именно на этом этапе французские интересы столкнулись с позицией англосаксонских союзников.
Президент США Вудро Вильсон и британский премьер Дэвид Ллойд Джордж смотрели на послевоенное устройство Европы совершенно иначе.
Если французские лидеры исходили из традиционной логики баланса сил и военно-политических гарантий, то американцы делали ставку на новую систему международных отношений.
В центре этой системы должна была находиться Лига Наций — организация, призванная предотвращать конфликты посредством дипломатии и коллективных решений.
Кроме того, в Лондоне и Вашингтоне опасались чрезмерного усиления Франции. Сохранение относительно сильной Германии рассматривалось ими как важный элемент европейского равновесия.
Веймарская республика должна была стать своеобразным противовесом не только Франции, но и Советской России, которая уже начинала восприниматься как потенциальный источник нестабильности.
В результате французские предложения были приняты лишь частично. Рейнская область подлежала временной оккупации, а затем должна была оставаться демилитаризованной.
Саар передавался под управление Лиги Наций с последующим плебисцитом о его государственной принадлежности. Проекты долгосрочного политического и экономического контроля французов над Рейнландом так и не были реализованы.
Гарантии, которые оказались пустыми обещаниями.
Чтобы добиться согласия Франции на компромисс по рейнскому вопросу, Великобритания и США предоставили ей гарантии безопасности на случай неспровоцированной германской агрессии. На бумаге это выглядело серьезной уступкой.
Однако очень быстро выяснилось, что данные обязательства не имеют прочной основы. В Соединенных Штатах договоренности не получили необходимой поддержки, а британское руководство также не проявило готовности связывать себя жесткими обязательствами на континенте.
В итоге гарантии, на которые рассчитывал Париж, фактически остались пустыми декларациями. Грубо говоря, бедного Клемансо «водили за нос».
Не оправдала французских ожиданий и Лига Наций. Созданная как инструмент поддержания международного порядка, она обладала ограниченными полномочиями и не имела собственных механизмов принуждения.
Для французских военных это означало, что главная проблема остаётся нерешенной: в случае возрождения германской мощи никто не сможет гарантированно остановить реваншистскую политику Берлина.
Мир, который содержал в себе будущую войну.
Уже современники отмечали внутреннюю противоречивость Версальской системы.
Франция добилась существенных уступок, репараций и военных ограничений для Германии, однако не получила того, что считала самым важным, — надежных и долговременных гарантий безопасности.
Именно поэтому многие французские политики воспринимали Версаль не как «окончательное решение германского вопроса», а как временную хрупкую конструкцию.
Германия оказалась достаточно ослабленной, чтобы испытывать чувство унижения, но при этом сохранила ресурсы для будущего восстановления.
Франция же получила ряд дипломатических побед, однако осталась без полноценной системы союзов и без твердых международных обязательств со стороны своих партнеров.
Позднее историк Жак Бенвиль (с довольно специфическими правыми взглядами) сформулирует это противоречие одной фразой, ставшей классической: Версальский договор оказался «слишком жестоким при всей своей мягкости и слишком мягким при всей своей жестокости».
В этой оценке заключалась главная трагедия послевоенной Европы. Стремясь предотвратить новую войну, победители создали систему, которая лишь отсрочила ее начало. Спустя двадцать лет предупреждение маршала Фоша (было ли оно именно таким дословно или нет) оказалось удивительно точным.
Если вдруг хотите поддержать автора донатом — сюда (по заявкам).
С вами вел беседу Темный историк, подписывайтесь на канал, нажимайте на «колокольчик», смотрите старые публикации (это очень важно для меня, правда) и вступайте в мое сообщество в соцсети Вконтакте, смотрите видео на You Tube или на моем RUTUBE канале. Недавно я завел телеграм-канал, тоже приглашаю всех!