— Марина, деточка, ты же не выгонишь мать своего мужа на улицу? — завывала Антонина Валерьевна, размазывая тушь по щекам и картинно хватаясь за сердце.
— Конечно, не выгоним, мама, — Глеб сжал её плечо и посмотрел на меня с нескрываемым укором. — Марин, ну что ты молчишь? Человек без крыши над головой остался! Эти звери, черные риелторы, её просто вышвырнули!
— Я просто пытаюсь понять, — я медленно опустилась на стул в нашей прихожей, — как можно было подписать дарственную на незнакомого человека, Антонина Валерьевна? Вы же работали в бухгалтерии, вы грамотный человек.
— Они опоили меня! — взвизгнула свекровь, присаживаясь на свой чемодан. — Чаем угостили, а дальше всё как в тумане! Очнулась — а квартиры нет, документы на руках, и какой-то качок говорит: «Освобождайте помещение, бабуся».
— Успокойся, мамочка, — Глеб погладил её по голове. — Перевези вещи в гостевую. Марин, мы же семья. Полгода, год — пока суды идут, она поживет у нас. Ты же не чужой человек.
— Полгода? — я посмотрела на огромный баул, который свекровь уже начала расстегивать. — Глеб, мы только закончили ремонт. Семьдесят процентов денег на эту квартиру — это моё наследство от бабушки. Я планировала сделать там кабинет для переводов.
— Ой, ну конечно! — Антонина Валерьевна мгновенно перестала всхлипывать. — Кабинет ей важнее, чем жизнь матери! Глеб, я так и знала, что она меня ненавидит.
— Мама, перестань. Марина, ты же не хочешь, чтобы она ночевала на вокзале? — Глеб буквально сверлил меня взглядом.
Так начался мой личный ад. Прошел месяц, потом три, потом полгода. Антонина Валерьевна не просто жила у нас — она оккупировала пространство. Она требовала «особого питания», потому что от стресса у неё «отказала поджелудочная».
— Мариночка, купи мне дикого лосося, — говорила она утром, когда я торопилась на встречу с заказчиком. — От курицы у меня изжога, а доктор сказал, что нужны омега-кислоты высшего качества.
— Антонина Валерьевна, килограмм такого лосося стоит как половина моего перевода за неделю, — мягко заметила я.
— Вот видишь, Глеб! — тут же летело в сторону мужа. — Она считает каждую копейку, которую тратит на твою мать! А я, может, скоро умру от этих переживаний!
— Марин, ну реально, купи рыбу, — Глеб даже не отрывался от монитора. — У меня сейчас проект горит, я тебе скину потом деньги.
Денег он, конечно, не скидывал. Его зарплата айтишника куда-то улетучивалась — то на «юристов для мамы», то на «лекарства из Швейцарии», которые свекровь принимала горстями.
Однажды я сидела на кухне со своей лучшей подругой Ольгой, которая сама работала в недвижимости.
— Оля, я больше не могу, — шептала я, пока свекровь в своей комнате громко смотрела ток-шоу. — Она требует икру, швейцарские БАДы и такси до поликлиники. При этом суды по её квартире почему-то не двигаются. Глеб говорит, что там всё сложно.
— Слушай, Марин, а ты видела документы по этому суду? — Оля прищурилась. — Ну, иск, номер дела?
— Нет, Глеб говорит, что этим занимается его знакомый адвокат. Мол, мне не надо вникать в этот негатив.
— Странно это всё, — Оля покачала головой. — «Опоили чаем» — это сюжет из девяностых. Сейчас такие схемы через дарственную почти не работают, если человек в здравом уме. А твоя Антонина — та еще лиса.
— Ты думаешь, она врет? — у меня похолодело внутри.
— Я думаю, тебе пора проснуться. Ты кормишь двоих взрослых людей, пока они за твоей спиной что-то крутят. Где её квартира? Кто этот риелтор? Почему нет выписки из ЕГРН?
— Глеб клянется, что всё под контролем, — я вздохнула. — Я ему верю. Он же мой муж.
— Муж — это хорошо. Но счет в банке лучше, — отрезала Оля. — Ладно, мне пора. Будь начеку.
Прошел год. Антонина Валерьевна совсем «ослабла». Она практически перестала выходить из дома, ссылаясь на давление. Я оплачивала доставку продуктов, курьеры привозили ей деликатесы, а Глеб постоянно просил у меня в долг, потому что «адвокаты дерут три шкуры».
— Марин, нужно еще пятьдесят тысяч, — сказал Глеб в прошлый вторник. — Последний рывок, судья уже на нашей стороне, скоро маме вернут квартиру.
— Это последние деньги с моего счета, Глеб. Мы хотели поехать в отпуск.
— Какой отпуск, когда мать в беде? Тебе не стыдно?
Я отдала. А в четверг мне позвонил мой самый крупный заказчик, господин Сафонов.
— Марина, извините, что беспокою, но мне нужно, чтобы вы лично привезли перевод договора в «Изумрудные башни». Я там сегодня принимаю объект, не могу отъехать. Заплачу за доставку по двойному тарифу.
«Изумрудные башни» — это новый элитный ЖК, где квартиры стоят как крыло самолета. Я надела свое лучшее ярко-красное пальто, взяла папку и поехала. В холле всё сверкало — мрамор, позолота, огромные люстры. У стойки консьержа стояла женщина в дорогом бежевом кашемировом пальто и шляпке. Она спиной ко мне отчитывала молодого парня-администратора.
— Я же сказала, — голос был до боли знакомым, — фильтры в моей квартире должны быть заменены до моего заезда! Я плачу огромные деньги за обслуживание, а вы не можете выполнить элементарную просьбу!
— Извините, Антонина Валерьевна, — лепетал парень, — мастер уже поднимается в сорок вторую квартиру.
Я замерла. Мое сердце пропустило удар. Антонина Валерьевна? Моя свекровь, которая сейчас должна лежать дома с грелкой на животе и пить «дорогие лекарства» за мой счет?
Она обернулась, чтобы забрать какие-то бумаги. В руках у неё была сумка от известного бренда — оригинал, я такие видела в бутиках. На лице — идеальный макияж, никакой «смертельной бледности».
— Антонина Валерьевна? — мой голос прозвучал как выстрел в тишине холла.
Она вздрогнула, выронила ключи с брелоком «Изумрудных башен» и на секунду в её глазах мелькнул первобытный ужас. Но она быстро взяла себя в руки.
— Мариночка? А ты что тут делаешь? — она попыталась улыбнуться, но губы дрожали.
— Я к клиенту. А вы? Вы же сказали, что у вас криз? Что вы лежите?
— Так я… мне врач прописал прогулки! Свежий воздух! — она начала пятиться. — Вот, зашла водички купить.
— В элитный ЖК? К консьержу? За ключами от сорок второй квартиры? — я подошла вплотную. — Покажите, что вы подписывали.
— Не твое дело, девка! — вдруг рявкнула она, сбрасывая маску овечки. — Глеб! Глеб, она здесь!
Из лифта вышел Глеб. Он был в новом костюме, с кожаным портфелем. Увидев меня, он побледнел так, что стал прозрачным.
— Марин… я всё объясню, — начал он, загораживая мать.
— Объяснишь? Прямо сейчас? — я чувствовала, как внутри меня закипает ледяная ярость. — Объясни мне, как «черные риелторы» выдали твоей маме ключи от квартиры в самом дорогом доме города?
— Пойдем домой, Марин. Не здесь. Люди смотрят, — Глеб попытался взять меня за локоть.
— Никуда я с тобой не пойду, — я вырвала руку. — Я сейчас же звоню Оле. Она через пять минут узнает всё об этой квартире.
— Не надо никому звонить! — взвизгнула свекровь. — Это моя квартира! Моя! Я её честно заслужила!
Я не стала слушать. Я вышла на улицу, села в машину и набрала Ольгу. Трясущимися руками я продиктовала адрес и фамилию свекрови.
— Оля, пробей её. Срочно. Я сейчас в «Изумрудных башнях», видела их там обоих.
Через десять минут Оля перезвонила. Её голос был полон негодования.
— Марин, держись. Твоя свекровь год назад продала свою двушку. Причем не какому-то человеку, а инвестиционному фонду, за очень хорошие деньги. Никаких дарственных, обычная купля-продажа. А полгода назад она заключила договор долевого участия на студию в этом твоем ЖК. Она внесла всю сумму сразу. Знаешь, сколько не хватало?
— Сколько? — прошептала я.
— Около полутора миллионов. Видимо, это те самые деньги, которые вы с Глебом «тратили на адвокатов» и «лекарства» весь этот год.
— Она купила квартиру на мои деньги, живя в моем доме и поедая мою еду? — я засмеялась, и этот смех был похож на истерику.
— Не только на твои. Глеб, судя по всему, вкладывал туда всю свою зарплату. Они решили сделать маме «пассивный доход», чтобы она сдавала эту студию и жила припеваючи. А ты была их бесплатным отелем и кормушкой.
Я положила трубку. В голове всё встало на свои места. Каждый «сердечный приступ», каждая пачка «дорогих таблеток», которые я покупала, каждый счет за такси — всё это были кирпичики в её новую элитную недвижимость.
Я вернулась в нашу квартиру. Дома никого не было. Я действовала быстро. Достала из кладовки чемоданы и начала швырять туда вещи Глеба. Костюмы, рубашки, гаджеты. Потом перешла в комнату свекрови. Её «лекарства» полетели в мусорный пакет. Её шелковые платья, купленные на «последние деньги», — в баулы.
Вечером дверь открылась. Вошли Глеб и Антонина Валерьевна. Они выглядели как побитые собаки, но в глазах свекрови всё еще искрилась злоба.
— Марина, давай поговорим спокойно, — начал Глеб. — Мы хотели как лучше. Маме нужна была опора на старость…
— Опора? — я выкатила чемоданы в коридор. — Ваша опора стоит в дверях. Уходите.
— Ты не имеешь права! — закричала Антонина Валерьевна. — Мой сын здесь прописан!
— Твой сын прописан в квартире, купленной на мои добрачные деньги. Юридически ты тут никто, а он — муж, который совершил мошенничество. У меня на руках выписки из банка. Каждая копейка, которую я переводила тебе на «лечение» и «адвокатов», задокументирована. Оля уже подготовила иск.
— Марин, ну зачем так? — Глеб попытался подойти. — Мы же семья. Я просто хотел, чтобы у мамы была своя студия, чтобы она её сдавала и нам не мешала потом…
— Чтобы она сдавала её и получала чистый доход, пока я оплачиваю её коммуналку и еду здесь? — я открыла входную дверь. — Вон. Оба.
— Куда мы пойдем? — Антонина Валерьевна картинно прижала руки к груди. — У меня там в квартире еще отделка не закончена! Там пыль, рабочие!
— В гостиницу. Или к своим «черным риелторам», — я буквально вытолкнула первый чемодан в общий коридор. — Глеб, завтра я подаю на развод. И не надейся на раздел этой квартиры. Я докажу, что ты тратил семейный бюджет на личное обогащение матери за моей спиной.
— Ты змея! — свекровь плюнула в мою сторону, но промахнулась. — Мы еще посмотрим, кто кого!
— Смотрите, — я улыбнулась. — А пока посмотрите, как закрывается эта дверь. С другой стороны.
Я захлопнула дверь и повернула замок. Тишина, наступившая в квартире, была самой прекрасной мелодией, которую я слышала за последний год.
Прошла неделя. Я сидела в офисе у адвоката.
— Марина Игоревна, у нас отличные шансы, — говорил пожилой юрист. — Ваш супруг не сможет доказать целевое использование средств. Мы взыщем половину всех затрат на содержание его матери, плюс моральный ущерб. Выписки из ЕГРН подтверждают, что сделка по покупке элитной студии совершена в период брака на имя матери, но на средства из семейного бюджета.
— Я хочу, чтобы они вернули всё до копейки, — твердо сказала я.
— Вернут. Особенно когда мы наложим арест на ту самую студию в качестве обеспечения иска. Ваша свекровь так боялась остаться без жилья, что теперь может потерять его по-настоящему.
Выходя из офиса, я встретила Глеба. Он ждал меня у входа.
— Марин, мама плачет целыми днями. У неё действительно поднялось давление. Забери заявление, давай договоримся по-хорошему.
— По-хорошему — это как? Опять за мой счет? — я посмотрела ему прямо в глаза. — Знаешь, что самое обидное, Глеб? Не деньги. А то, что ты смотрел, как я вкалываю на двух работах, чтобы прокормить твою «несчастную» мать, и ни разу не сказал правду. Ты не муж. Ты просто соучастник.
— Я люблю тебя, Марин!
— Нет, Глеб. Ты любишь комфорт, который я тебе создавала. Теперь создавай его сам. В студии у мамы. Там, кажется, фильтры еще не поменяли.
Я села в машину и уехала. Впереди был долгий процесс, но мне было легко. Впервые за год я не думала о том, хватит ли мне денег на лосося для свекрови. Я купила себе огромный букет цветов и самое дорогое шампанское. За новую жизнь. Без «черных риелторов» в собственной семье.