В предыдущей главе:
Гордей Ширяев готов оплатить долги Ивана и помочь собрать урожай, но взамен хочет взять к себе на проживание внука Егора, а также дать ему свою фамилю. Увидев роскошную жизнь купеческих племянников, Марфа понимает, что фермерская нищета погубит ее сына, и соглашается на сделку.
Иван в ярости отказывается отдавать ребенка. Тесть жестоко указывает зятю на его полную финансовую несостоятельность. Марфа ставит жесткий ультиматум мужу: либо он соглашается, либо уходит на хутор один. Уязвленный Иван отвергает деньги и покидает особняк один.
Сразу после его ухода истощенная Марфа падает в обморок. Гордей бросается на помощь дочери, отдавая резкие приказы своей надменной жене, чем провоцирует первый серьезный семейный конфликт. Тем временем Иван возвращается на опустевший хутор. В абсолютном одиночестве он осознает: упрямая мужицкая гордость стоила ему семьи, а жена была абсолютно права — другого выбора у них действительно не существовало.
Глава 27
Илья Петрович Соколов, тучный, пахнущий камфорой и мятными леденцами лучший городской лекарь, закончил осмотр Марфы только к вечеру. Выйдя из спальни в коридор, он тяжело вздохнул. Доктор долго, с педантичной тщательностью мыл пухлые руки в подставленном лакеем серебряном тазу, методично вытирал каждый палец белоснежным полотенцем и только потом протер свое золотое пенсне.
Гордей Ильич, хмуро наблюдавший за этими процедурами, не выдержал:
— Ну что, доктор? Жить будет моя дочь?
Илья Петрович водрузил пенсне на нос и строго, с профессиональным достоинством посмотрел на миллионщика.
— Жить будет, господин Ширяев. Но кризис миновал лишь чудом. Глубочайшее истощение нервной системы и кровопотеря. Организм вашей дочери изношен тяжелым физическим трудом, словно ей не двадцать семь лет, а все пятьдесят.
— Что нужно делать? — отрывисто спросил Гордей. — Говори. Любые деньги.
— Деньги здесь не помогут, Гордей Ильич, — лекарь покачал головой. — Здесь нужны покой и время. Абсолютный покой. Крепкий говяжий бульон, лучший португальский портвейн по ложке перед сном для восстановления крови. И полное отсутствие душевных волнений. Любой стресс, любая тряска на телеге сделают еще хуже. Она должна оставаться здесь хоть какое-то время. Вы меня поняли?
— Понял, — Гордей тяжело кивнул, словно именно этого вердикта и ждал.
Только получив свой щедрый гонорар, Илья Петрович отвесил сухой поклон и покинул особняк Ширяевых.
Гордей повернулся к жене. Анна Панкратовна стояла в дверях гостиной.
— Ты слышала доктора, Анюта? Распорядись насчет комнат немедля! Сколько надо повторять?
Анне Панкратовне пришлось подозвать к себе экономку.
— Прасковья, — голос Анны звучал ровно, но экономка, знавшая хозяйку много лет, уловила в нем металлические, опасные нотки. — Растопите печь в синей гостевой спальне на втором этаже. Подготовьте чистое белье и перенесите туда больную. Мальчика, Егора, поселите в соседней комнате.
— Слушаюсь, Анна Панкратовна, — экономка присела в реверансе. — В синюю гостевую? Так она ж прямо напротив детской комнаты Ильи Гордеевича и Павла Гордеевича-с…
— Я знаю планировку собственного дома, Прасковья, — ледяным тоном оборвала ее Анна, сжав кулаки в складках платья. — И скажи кухарке, чтобы варила бульоны. Выполнять.
Поздним вечером того же дня, когда прислуга зажгла газовые рожки в коридорах, а огромный дом наконец погрузился в тишину, в просторной супружеской спальне Ширяевых произошёл первый за долгие годы по-настоящему тяжёлый разговор.
Гордей Ильич, распустив ворот белоснежной крахмальной сорочки и сбросив тяжелые сапоги, сидел в глубоком кресле с пузатым бокалом коньяка. Он был доволен собой. Ему удалось разгромить британский синдикат Линда, вырвать дочь из крестьянской нищеты и, самое главное, заполучить в свои руки идеального наследника. Мальчишку, чья здоровая кровь и мужицкая хватка, помноженные на ширяевские миллионы, должны были в будущем дать потрясающие всходы.
Анна сидела у массивного трельяжа из красного дерева. Она снимала с себя тяжелые жемчужные серьги, но ее обычная, идеальная плавность исчезла. Движения были резкими, колючими и нескрываемо раздраженными. Жемчуг со стуком падал на стекло столика.
— Гордей Ильич, — голос Анны разрезал тишину спальни, словно скальпель хирурга. Она не повернула головы, глядя на отражение мужа через зеркало. — Ты не находишь, что приводить в наш дом твою взрослую дочь с ее сыном и селить их на моем этаже... это решения, которые следовало бы предварительно обсудить со своей законной женой?
Гордей лениво, с барственным пренебрежением отмахнулся, делая глоток коньяка.
— Она моя кровь, Анюта. И она едва Богу душу не отдала из-за этого упрямого плотника. Что тут было обсуждать? Я ей отец. Я спас ей жизнь, дал крышу над головой.
Анна повернулась на пуфике. Ее темные, бездонные глаза сузились. Впервые за годы брака она смотрела на него не как на партнера.
— Я твоя жена. И единственная хозяйка этого дома, — чеканя каждое слово, произнесла она. Тон ее был ледяным. — Ты принимаешь единоличные решения, которые напрямую касаются комфорта моей семьи и покоя моих сыновей! Этот мальчишка, Егор... он дикий. Он рос на навозе. Он смотрит на вещи так, словно хочет их присвоить. Чему он научит Илью и Павла? Каким манерам?
Гордей с громким, тяжелым стуком поставил хрустальный бокал на стол. Его благодушие мгновенно испарилось.
— Это моя дочь, Анна! И мой внук! — раздражаясь, повысил он бас, и в его голосе загромыхали привычные, подавляющие раскаты. — И советоваться с тобой я буду лишь по поводу воспитания наших близнецов. А с Марфой я разберусь сам, без женских советов. И раз уж между нами зашёл столь откровенный разговор, скажу прямо: Егора я забираю к нам. Таково моё решение.
Анна замерла, ее пальцы судорожно сжали шелковую обивку пуфика.
— Забираешь? — переспросила она, и ее голос предательски дрогнул.
— Да, — жестко, как припечатал, подтвердил Гордей, поднимаясь из кресла. — С плотником всё решено, он сам отступился, ушел. Мальчишка будет жить здесь. Я выбью из него хуторскую дурь, дам лучшее образование в Империи и перепишу на свою фамилию. Он будет Ширяев. Завтра же подбери ему хороших гувернеров, чтоб математике и немецкому учили до гимназии.
Анна ничего не ответила. Она молча отвернулась обратно к зеркалу. Ее красивые, полные губы сжались в тонкую, злую белую линию.
Гордей подошел к кровати, считая разговор оконченным. Но он фатально недооценивал свою жену. Для Анны Панкратовны появление в доме этого крепкого, смышленого, уже битого жизнью волчонка, в котором Гордей внезапно души не чаял, не было просто бытовым неудобством. Это была прямая угроза будущему ее собственных сыновей.
Илья и Павел были в определенном смысле изнежены, они любили пони и дорогие игрушки, они не умели драться за кусок хлеба. Если Егор получит фамилию Ширяева, он неизбежно оттеснит близнецов от управления империей, когда Гордей состарится.
Впервые за все годы их идеально выстроенного, партнерского брака между ней и мужем пробежала черная кошка. Анна смотрела в свое ледяное отражение и твердо знала: она не позволит какому-то хуторскому выскочке отобрать у ее детей то, что принадлежало им по праву.
Утром следующего дня, Гордей Ильич, свежий, выспавшийся и пахнущий дорогим французским одеколоном, осторожно толкнул тяжелую дверь гостевой спальни.
Марфа лежала в центре огромной, застеленной белоснежным крахмальным бельем кровати под тяжелым гагачьим одеялом. Комната была залита мягким светом, на прикроватном столике стоял серебряный поднос с дымящимся, прозрачным говяжьим бульоном и тонкими ломтиками белого хлеба.
Впервые за одиннадцать бесконечных, изматывающих лет Марфе не нужно было вскакивать до зари. Ей не нужно было в темноте бежать доить коров по холодной росе, месить тугое тесто до ломоты в суставах, таскать тяжелые дубовые ведра с водой и стирать руки в кровь о деревянную стиральную доску. Эта внезапная, обволакивающая тишина, запах чистого белья и абсолютный физический покой оглушали ее.
Гордей тихо подошел и грузно сел на край кровати.
— Как ты, дочка? — мягко, почти неузнаваемо спросил Ширяев, вглядываясь в ее побледневшее лицо.
Марфа повернула голову по подушке. В ее глазах не было вчерашнего отчаяния.
— Жива, батюшка... — слабо, но твердо ответила она.
Она попыталась приподняться на локтях, но Гордей осторожно, широкой ладонью удержал ее за плечи.
— Лежи. Доктор велел не вставать. Силы копи.
— Батюшка... — Марфа сглотнула, глядя ему прямо в глаза. — Я решение свое вчера сама приняла. Пожалуйста, сдержи свое купеческое слово. Сделай всё, как договаривались. Егор останется с тобой, будет в гимназии учиться. Но он будет приезжать к нам на хутор каждое воскресенье. Ты обещал.
Гордей Ильич мягко погладил ее по худой, обветренной руке. Его голос зазвучал вкрадчиво, обволакивающе.
— Сдержу, Марфа. Купеческое слово крепкое, я от него не отказываюсь. Будет он к вам ездить, коли ты так хочешь. Но я вот смотрю на тебя, дочка…
Он замолчал на мгновение, наклонившись ближе к ее лицу.
— Изможденная вся. Седая прядь в молодые годы. Кожа на руках — как кора древесная. Скажи мне честно, Марфа... а тебе самой сильно нужен этот ваш проклятый хутор? Стоила ли эта грязная, мужицкая воля того, чтобы хоронить там свое здоровье, молодость свою губить и детей в крови терять? Что ты там видела, кроме навоза да злобы соседской? Зачем тебе туда возвращаться, к этому упрямцу?
Марфа замерла. Сердце ее пропустило тяжелый удар. Впервые в жизни, находясь в абсолютной безопасности за стенами отцовского особняка и где не было нужды дрожать за завтрашний кусок хлеба — она усомнилась.
Все эти годы непрерывных кошмаров, засухи, тяжелейшего физического труда, ночных погромов и страха перед долговой ямой отняли у нее почти все жизненные силы. Слова отца сладким, парализующим ядом просачивались в ее уставшую душу.
“А ведь он прав”, — мелькнула предательская мысль. Что ее ждет там, на хуторе, кроме нового страха? Зачем возвращаться в ту пустоту, где больше не будет бегать Егор?
Но вслух она этого сказать не могла. Признать это означало бы перечеркнуть всю свою жизнь и окончательно предать Ивана.
Марфа закрыла глаза, отворачивая лицо к стене, уходя от прямого ответа.
— Батюшка... Я прошу тебя, не мучай меня сейчас. У меня нет сил думать. Сделай то, что обещал вчера Ивану. Помоги с хлебом, спаси его машину, отдай долги. И дай мне просто поспать. Умоляю.
Гордей Ильич не стал давить. Купец умел ждать. Он понимающе, довольно хмыкнул, тяжело поднялся с кровати, поправил на ней одеяло и неслышно вышел из спальни отдавать приказы своим приказчикам о найме косцов.
Зерно сомнения поселилось в сердце Марфы.
Ближе к полудню в комнату к Марфе робко, стараясь не стучать ногами, проскользнул Егор. Мальчик был одет в новую, чистую, выглаженную рубашку, которую ему выдала прислуга, а его жесткие непослушные вихры были аккуратно причесаны мокрым гребнем.
Он тихо подошел к огромной кровати и сел на стул у самого изголовья матери. Егор долго, завороженно гладил своей маленькой рукой гладкое, прохладное шелковое покрывало.
— Мамка... — тихо, почти шепотом позвал Егор, оглядывая расписной лепной потолок с ангелами. — А тут хорошо. Тепло так. Вкусно пахнет везде. И дед Гордей мне утром сказал, что на настоящем автомобиле меня покатает! У него машина железная в каретном сарае стоит! Огромная, красивая!
Марфа открыла глаза, с невыносимой болью глядя на сына, который так легко поддался чарам этого нового мира.
— Я хочу тут остаться, мамка, — искренне признался мальчик, опуская глаза. — Но... я хочу, чтобы вы с тятей тоже тут жили. С дедом. Зачем нам тот хутор, мамка? Зачем нам те поля, где злые мужики наши машины ломают?
Марфа почувствовала, как к горлу подступает удушливый ком. Слезы навернулись на ее глаза. Она с трудом вытащила руку из-под одеяла и притянула сына к себе, гладя его по жестким вихрам.
— Нельзя нам тут жить, сынок, — прошептала она, и каждое слово давалось ей с болью. — Наше с тятей место там, на земле. Мы к ней привязаны, корнями вросли. А твое место — теперь здесь. Понимаешь, Егорушка... иногда в жизни надо чем-то самым дорогим, самым родным пожертвовать. От самого сердца с кровью оторвать, чтобы получить желаемое. У тебя здесь будущее будет. Светлое, чистое, сытое. Ты большим человеком станешь. А видеться мы будем. Каждое воскресенье, каждые каникулы ты к нам на хутор приезжать будешь….
В то время, в другой части города, в богатом, увешанном дорогими картинами особняке Анисимовых, разворачивалась совершенно иная драма.
Утром, пока Пелагея пила свой горячий шоколад, в будуар юркнула ее личная горничная Дуняша. Глаза девки так и горели от распиравших ее новостей.
— Барыня, Пелагея Гордеевна, что в городе-то деется! — зашептала горничная, поправляя подушки на кушетке. — Кучер наш с ширяевской дворней нынче на базаре языками сцепился. Говорят, батюшка ваш, Гордей Ильич, сестрицу вашу, Марфу, в свой особняк перевезли!
— Марфу? В особняк? — Пелагея брезгливо поморщилась, отставляя чашку.
— Так ведь не только ее привезли-с! — Дуняша понизила голос до трагического шепота, наслаждаясь производимым эффектом. — Сынишку ихнего, Егорку, батюшка ваш у себя насовсем оставляет! В лучшей комнате поселили, гувернеров городских ему выискивают! А приказчик Звягин в конторе сказывал, что Гордей Ильич мальца на фамилию Ширяевых записывать собирается. И будто бы прямым наследником объявить хочет, раз в нем, говорят, кровь дедовская взыграла!
Шоколад в чашке Пелагеи предательски дрогнул и выплеснулся на шелковый пеньюар.
— Наследником?! — Пелагея вскочила, сбросив чашку на пол. Фарфор жалобно брызнул осколками. — Мой отец этого чумазого кулацкого выкормыша своим наследником делает?!
Эта новость стала последней каплей. Унижение от побега Линда смешалось с диким, первобытным страхом потерять отцовские капиталы.
— Пошла вон, дура! — визгнула Пелагея на горничную.
Взбешенная, красная от ярости, забыв о приличиях, она ураганом ворвалась в кабинет Макара Анисимова.
— Вы слышали, Макар Иванович?! — истерично закричала Пелагея, яростно размахивая раскрытым веером, словно саблей. — Мой отец окончательно спятил! Из ума выжил! Он этого чумазого кулацкого выкормыша, Марфкиного Егорку, в свой особняк притащил! На фамилию Ширяевых его записывать собирается! Говорят, уже гувернеров ему лучших в городе ищет!
Она задохнулась от возмущения, подходя к столу мужа.
— А наш Митенька?! У нашего Мити три столичных гувернера, он на фортепьянах играет, по-французски читает, он первый законный внук в семье! Почему отец этому деревенщине капиталы свои готовит, а нас, родную кровь, стороной обходит?! Вы должны немедленно поехать к Гордею Ильичу и жестко вступиться за законные права Мити!
Макар Анисимов, сидевший за столом, даже не оторвал взгляда от кипы векселей. Он лишь тяжело, крайне раздраженно вздохнул и смахнул серый пепел с сигары.
— Угомонись, Пелагея, не верещи мне под ухо, — его голос звучал глухо и презрительно. — Гордей Ильич свои капиталы сам, своим собственным горбом заработал. Сам и решит, кому их отдавать. Захочет — хоть собаке своей дворовой всё отпишет, хоть на церковь пожертвует. Ты чего за чужим куском убиваешься? Жадность глаза застит?
Макар поднял на жену тяжелый, подавляющий взгляд, от которого ей стало не по себе.
— Ты забыла, за кем замужем, глупая? У меня своих миллионов в банках хватит, чтобы Митьке до самой старости с золотых тарелок жрать и горя не знать. Мой наследник ни в чем не нуждается! Я ему свою собственную империю оставлю.
— Но отец... — попыталась возразить Пелагея, заламывая унизанные кольцами руки.
— А что отец? — жестко перебил ее Анисимов, с откровенным отвращением оглядывая расфуфыренную жену. — А Мите твоему на фортепьянах только в дамских салонах бренчать. Вырастила из пацана кисейную барышню в кружевах! Он от хлопка дверью в обморок падает, дворовых собак боится. Мне самому на него иногда тошно смотреть, тьфу! Так что иди шляпки свои парижские примеряй и не лезь к Ширяеву со своими советами. Не ссорь меня с моим главным союзником из-за твоей бабьей, пустой зависти. А пикнешь еще раз — я тебе пансион вдвое урежу, будешь в старых платьях три года ходить!
Пелагея, задыхаясь от публичного унижения и бессилия, выбежала из кабинета в слезах
На следующий день на косогоре у Ивана, на пятидесяти десятинах перезревающей пшеницы, спасая хлеб от осыпания, кипела яростная, многолюдная работа. Гордей через своих городских приказчиков нанял больше ста крепких косцов и вязальщиц. За щедрую плату они вышли в поле на рассвете, и собирали весь золотой урожай Ивана до последнего колоска.
В просторном дворе тоже кипела жизнь. Приехавшие специальным вечерним поездом из столицы инженеры, щедро оплаченные Ширяевым золотом, деловито осмотрели обломки американского «Маккормика». Они покачали головами, сделали чертежи, но пообещали отлить новый редуктор на Путиловском заводе и собрать сноповязалку к следующему сезону.
Векселя в Земском кредитном обществе и остальные долги были полностью, до последней копейки, закрыты старшим приказчиком Звягиным. Иван Савельев больше не был должником. Он снова стал свободным, абсолютно независимым фермером.
Но эта обретенная свобода была похожа на горький пепел.
Иван работал в поле вместе со всеми нанятыми косцами. Он махал тяжелым серпом от зари до зари, не чувствуя ни палящей жары, ни боли в растертых до крови руках. Плотник не разговаривал с рабочими, не отдавал команд. Он просто резал колос, шаг за шагом.
Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая скошенную, колючую стерню в кроваво-красный цвет, к Ивану подошел старший артельщик косцов. Мужик снял кепку, вытирая пот со лба.
— Принимай работу, хозяин, — с уважением сказал артельщик, оглядывая огромное убранное поле и высящиеся ровными рядами скирды. — Спасен твой хлеб. До зернышка всё соберем. Через два дня на обмолот мужиков ставить будем?
— Ставь, — глухо ответил Иван.
— Да, и кстати... — артельщик замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Нам тут приказчик городской, Звягин который, просил передать вам весточку. Супруга ваша, Марфа, у Гордея Ильича в особняке пока останется. Она вчера в обморок упала. Сейчас с вашим сыном в гостевых покоях. Слаба еще шибко после хвори, доктор велел не вставать, но на поправку пошла. Велели передать, чтоб вы не кручинились.
Иван не сказал артельщику ни слова. Он бросил серп прямо в колючую скошенную стерню и пошел к хутору, тяжело переставляя ноги, словно глубокий старик.
Всю эту бесконечную, мучительную ночь Иван просидел в кромешной темноте. В его измученном мозгу набатом звучали слова артельщика о Марфе. Хутор был спасен. Земля выкуплена. Хлеб убран. Но дом был пуст.
Иван вдруг осознал,что ему плевать на собранный хлеб, на проклятые заморские машины, на инженеров и на погашенные долги. Жизнь, купленная ценой потери жены и сына, не имела никакого смысла.
К утру решение было принято.
С первыми лучами солнца Иван решительно вышел во двор. Он не пошел к рабочим на обмолот. Плотник уверенным шагом вошел в конюшню, дрожащими от нервного напряжения руками, путаясь в ремнях, набросил седло на спину Гнедого. Иван поскакал в город, не разбирая дороги, поднимая в утреннем воздухе тучи сухой пыли.
Вскоре Гнедой затормозил перед тяжелыми коваными воротами роскошного особняка Ширяевых.
Дюжий охранник в черкеске с газырями попытался преградить путь незваному гостю.
— Куда прешь, мужик?! Велено не пущать!
Но Иван, не говоря ни слова, с нечеловеческой, глухой яростью отшвырнул здоровенного охранника в сторону. Тот отлетел к забору, тяжело ударившись спиной о чугунную решетку. Ему нужно было увидеть жену. Любой ценой...
Продолжение следует….
Уважаемые читатели! Каждая новая часть повести "Крутой Яр. Проклятие отца" публикуется на моем канале ЕЖЕДНЕВНО. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую часть.
Предыдущая глава: https://dzen.ru/a/ailyzIRw5kC3OLYQ
--------------
Материалы канала "Крутой Яр. Проклятие отца" являются объектом авторского права. Запрещено любое копирование и распространение (в том числе путем копирования на другие сайты), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Елена Богич. 2026