Если политическое объединение уже знает, кто оно такое и какое будущее считает своим, встаёт следующий вопрос. Как не дать этому сдохнуть. Суверенитет — животинка хилая. Иммунитет у него дрянной. Только отвернулся — и он уже откинулся.
Значит, придётся вырастить тех, кто подхватит упавшее знамя из ослабевших рук товарища и поведёт остальных в светлое, а какое же ещё, будущее.
Вот здесь в разговор и входит образование.
Ох, бедное, несчастное образование. Сколько уже над ним наэкспериментировались. То пяти классов хватает. Потом трёх. Потом стране нужны только среднетехнические специалисты. Потом нужен специалитет. Потом болонская система. Потом снова специалитет. Учителя берут взятки на экзаменах — давайте заменим знания тестами. Тесты плохо работают — давайте докрутим их так, чтобы они всё-таки проверяли знания. Опорным вузам нельзя ронять уровень выпускника — давайте разрешим им тестирование обходить. И весь этот дурдом год за годом роняет престиж образования в головах людей.
А ведь образование очень важное условие существования человечества,но оно сегодня выглядит слишком привычным.
Учить детей люди умели всегда. Передавать навыки, память, запреты, мифы, ремесло и образ мира человечество умеет очень давно. А вот превратить передачу знания в устойчивую, массовую и воспроизводимую машину политического будущего оказалось куда труднее. Над этим люди бились тысячелетиями. По-настоящему удачную и тиражируемую государственную сборку образования дал прусский XVIII век. Эх, всего на одну букву больше, чем надо... Но что уж тут…
Именно тогда в Пруссии поэтапно оформили систему обязательного школьного обучения, а уже в 1774 году шла и австрийская попытка общей школьной регуляции. Но видеть в этом особую заслугу какой-то “уникальной германской нации” не стоит. То, что именно прусская сборка оказалась удачной, было не законом истории, а совпадением воли, аппарата, дисциплины и исторического момента. История вполне могла повернуть иначе, и учились бы мы не по прусской, а по ганноверской, брауншвейгской, датской или какой-нибудь совсем другой системе. В век регулярных армий с образованием экспериментировали много и часто.
Это замечание здесь важно не ради занудства и не ради исторической справки. Образование не падает с неба в готовом виде. Его долго собирают, настраивают, подчиняют общей задаче, вкладывают в него деньги, терпение и смысл. По сути люди пытались выстроить хоть какую-то устойчивую систему образования около десяти тысяч лет, с перехода к земледелию. Повторяемого успеха долго не было.
Так что образование нельзя считать чем-то самозаводящимся: подкинул людей, добавил денег, и оно якобы заработает. Там, где к нему относятся как к естественной данности, оно очень быстро начинает работать на инерцию, рынок, карьеру, частную выгоду — на всё, кроме продолжения общего будущего.
Потому что образование всегда решает один и тот же грубый вопрос: кого это политическое объединение пытается вырастить?
Кого вообще пытаются вырастить? Человека, который умеет обслуживать общий порядок? Человека, который умеет его продолжать? Человека, который понимает цену общего будущего? Человека, который в случае беды будет этот порядок защищать? Или человека, который с детства знает одно: настоящее будущее находится где-то ещё, а здесь можно пожить, пристроиться, подзаработать и свалить при первой возможности?
Образование либо собирает носителя суверенитета, либо готовит эмигранта. И речь здесь не про чемодан, вокзал и название другой страны. Речь о человеке, который живёт внутри политического целого телом, а ставку на жизнь уже делает вне него. Он может работать здесь. Может повторять все нужные слова. Может занимать должность, учить детей, писать статьи, управлять заводом, лечить больных, строить что-то нужное или что-то бесполезное. Только ему на всё это по-настоящему, от всей души, наплевать. Хотите понять, где расположен образ его будущего? Спросите, где должны жить его дети. Вот туда и направлено его нутро, даже если формально он учился в местной школе.
Поэтому вопрос об образовании никогда не сводится к набору предметов. Математика или гуманитарный цикл. История или программирование. Латынь или инженерное дело. Всё это важно, но это уже следующий этаж. Гораздо раньше встаёт другой вопрос: на чьё будущее работает школа?
Именно здесь образование прямо смыкается с идеологией. Идеология говорит, кто мы такие. Образование делает так, чтобы это знание не умерло вместе с нынешними носителями. Оно передаёт язык, дисциплину, образ желательной жизни, привычку различать своих и чужих, понимание того, что считать достойным, а что распадом. Через него политическое объединение пытается продлить себя в тех, кто пока не решает ничего, но очень скоро начнёт решать всё.
Поэтому образование всегда связано с распределением будущего. Не в вульгарном бухгалтерском смысле, а в самом прямом. Через него решают, кто будет понимать общий порядок, кто будет описывать его словами, кто будет учить других, кто будет командовать, кто будет служить, кто получит доступ к сложному знанию, а кто так и останется на уровне минимально нужного, лишь бы работал и не мешал. Вот тут разговоры про “знание вне политики” и “школу вне идеологии” начинают уже откровенно пованивать.
Знания никто не передаёт в пустоте. Их всегда кто-то упаковывает. Кто-то решает, чему подражать. Кто-то задаёт образец взрослого человека. Кто-то выбирает, какую историю рассказывать как свою. Кто-то молча сообщает детям, кто здесь выглядит победителем, кто достоин уважения, кто смешон, кто вчерашний день, а кто и есть то самое завтра, к которому надо тянуться.
Вот почему сильное образование ещё не означает суверенное образование. Школу можно сделать современной, быстрой, удобной, технически оснащённой и даже дающей блестящий результат. Вопрос всё равно останется прежним: на чей порядок она работает? На чью мечту? На чью систему отбора? На чью норму достойной жизни? И куда потом едут работать её выпускники?
Политическое объединение может дать детям выдающиеся знания, дисциплину, язык высокой квалификации и способность действовать в сложном мире, а потом обнаружить, что они вежливо сказали “спасибочки” и уехали строить ядерный щит в стане противника. Лучшие головы всегда уходят туда, где у них уже заранее расположен внутренний центр тяжести. И это поражение тяжелее утраты денег. Деньги можно отыграть. Даже территорию иногда можно вернуть. А вот поколение, которое научили жить не здесь, почти никогда не возвращается как носитель твоего политического будущего.
Поэтому образование всегда требует длинной воли. Не на годы и не на десятилетия. На поколения. Здесь нет быстрой отдачи. Нет немедленной победы. Нет результата к следующему кварталу. Настоящее образование медленно. Оно раздражает тех, кто мыслит коротким циклом. Оно требует денег, которых жалко. Требует терпения, которого мало. Требует смысла, который надо держать всегда. Потому что образование всё равно проиграет, стоит только перестать его держать. Развивая образование, ты не приближаешь его победу. Ты отдаляешь его смерть. И в этом месте суверенитет снова упирается в цену.
Кто готов строить школу, которая даст плод через поколение? Кто готов финансировать то, что не приносит выгоды сейчас? Кто готов выбирать медленный рост вместо красивого отчёта? Кто готов вкладываться в человека, который, может быть, принесёт результат уже после твоей политической, а то и физической смерти? Кто вообще готов жить ради внуков, а не детей?
Здесь ломаются очень многие. Слишком легко сказать: пусть дети учатся хорошо, плохо не учатся, а вырастут — разберутся. Ну да, мы знаем, как взрослые умеют разбираться. Насмотрелись, так сказать. Но выросшие дети действительно разберутся. Вопрос только в одном: в чью пользу
Если политическое объединение, страна, понимает, что оно такое, образование получает ось. Оно знает, что именно продолжать. Если в этом месте пустота, школа начинает учить выживанию поодиночке. Университет начинает учить обмену таланта на внешний билет. Родители начинают передавать детям одну и ту же тихую мудрость: отсюда можно брать, а ставить на жизнь надо где-то ещё. В этот момент образование перестаёт быть машиной суверенитета. Оно становится машиной исхода и готовит своим выпускникам сладкую жизнь там.
Это нужно проговорить жёстко. Образование не нейтрально. Никогда не было нейтральным и никогда таким не станет. Страна должна знать, чему учит своих детей. Они либо продлевают её целостность, либо готовят отход от неё.
Вот почему разговор об образовании всегда больше, чем разговор о школе. Это разговор о том, останется ли у политического объединения кому передать самого себя.
Итого.
Образование — это способ, которым политическое объединение продлевает себя в следующем поколении. Через него оно передаёт язык, дисциплину, образ желательной жизни, меру допустимого, навыки действия и готовность считать общее будущее своим делом. Там, где образование теряет эту ось, суверенитет начинает дряхлеть и течь. Иногда медленно. Иногда почти незаметно. А потом приходит кризис, и вместо закалки с пересборкой получается крах.
Хотите жить долго и дальше — учите детей быть продолжением себя. Другой версией. Более современной. Более сильной. Но такой, которая всё ещё понимает, кто вы и ради чего вы вообще собрались вместе. Вот к чему должно стремиться образование. Всё остальное занимает подчинённое место. Сначала должно появиться “мы”. Потом вокруг него собираются знание, навык, информация и просвещение.
Да, часть и должна была получиться именно такой. О важности и признаках хорошего образования, а не о школьном администрировании.
Ладно. Допустим, своё «мы» уже собрано и передавать его дальше тоже научились. На чём всё это будет стоять в материальном мире? Чем будут кормить это будущее, удерживать его и защищать от чужого шантажа?
Вот здесь и начинается следующий разговор — о суверенитете и технологиях.