История Келли Никелса – это честный взгляд на рок-н-ролл без фильтров и лишнего пафоса. Он прошел путь от шиномонтажки в холодном Нью-Йорке до Madison Square Garden, выжил в жуткой аварии на Сансет и переждал два десятилетия затишья, прежде чем снова взять в руки бас. В большом интервью для The Hair Metal Guru Келли расставляет все точки над «i»: почему он считает Трэйси Ганса и Фила Льюиса олухами, как создавалась легендарная «Jane» под овсянку в Канаде и почему он решил закрыть проект RILEY’S L.A. GUNS навсегда.
Ты ведь родился во Франции, верно? Как ты пришел к музыке? В какой момент ты понял: «Эй, это мой путь»?
– Все началось, когда подруга моих родителей подарила мне на Рождество три пластинки. Это были «Kiss Alive!», один из первых альбомов BLACK SABBATH и дебютник AEROSMITH. И AEROSMITH меня просто добили. Когда я увидел Стивена Тайлера и Джо Перри, я подумал: «Это самые крутые парни на планете, мужик». Я влюбился в их музыку и с тех пор остаюсь их фанатом. А еще мой брат играл на гитаре. Но вообще-то моей настоящей страстью в детстве был мотокросс. Я гонял в Джорджии, мы забирались глубоко в леса, где были треки. Каждое воскресенье мы с отцом и друзьями пропадали там. Я грезил карьерой мотогонщика. Но потом мы переехали в Нью-Йорк, и все мои байки украли буквально за пару дней [смеется]. Да, это было жестко. У нас был старый универсал с прицепом – его угнали почти сразу. Я остался ни с чем. Мне было лет 16-17, и я не понимал, что делать дальше. Переезд из Джорджии в Нью-Йорк – это та еще встряска, пришлось все переосмысливать. Брат продолжал играть на гитаре, и когда мотоциклы испарились, я спросил: «На чем мне подыграть тебе?». Он ответил: «Будешь играть на басу». Отец купил мне маленький Fender Jazz за какие-то 150 долларов. Я начал практиковаться и взял ровно один урок.
Всего один?
– Да. Я спросил учителя: «В чем разница между мной и, скажем, Джако Пасториусом?». А он ответил: «В таланте» [смеется]. И на этом все закончилось. Я подумал: «Таланту я у этого парня не научусь, придется доходить самому». Я занимался и играл постоянно. А потом мы встретили в старшей школе парня, у которого был подвал и барабанная установка. И, черт возьми, он выглядел точь-в-точь как Элвис. Тот парень, барабанщик, он был немного крупнее Элвиса, но чертовски на него похож. Его родители были святыми людьми, выходцами с Юга. Мы начали джемовать в их подвале – сами его обустроили, повесили постер с Фаррой Фосетт прямо над бойлером с горячей водой, украсили все гирляндами. Там все и закрутилось.
И когда вы наконец решили: «Окей, пора выходить в свет и пробовать по-настоящему»?
– Довольно быстро. Мой брат и наш друг Тимми, барабанщик, уже тогда играли очень круто. Брат был из тех парней, которые не гоняют в футбол на улице, а сидят дома с гитарой. Он мог играть джаз, фламенко – он до сих пор невероятно талантлив, но он просто не смог со всем этим справиться. Музыкальный бизнес его доконал. Он отыграл пару шоу и понял, что это не для него. Зато он потрясающий художник. В общем, они показывали мне, что играть, и мы просто вышли на сцену. Наши родители работали на входе: проверяли билеты, следили, чтобы всем было по 18 лет... Мы грузили стафф в машину, колесили по округе, а сразу после школы я подался в роуди. Но перед этим я успел поработать в «Goodyear Tires».
Серьезно? В шиномонтаже?
– Да, менял шины зимой, в жуткий холод. И вот однажды заезжает парень на «Ягуаре». Молодой, длинноволосый. Мы разговорились, он сказал, что у них есть группа и им нужен роуди. Так я и проработал техником года три или четыре на Восточном побережье. Мы гоняли повсюду, и это было весело.
Ты ведь работал тогда с парнями из DANGER DANGER?
– Именно. Со Стивом Вестом и Бруно Рэйвелом. Майк Корион тоже крутился где-то рядом. Это было золотое время, начало и середина 80-х, когда всё вокруг еще казалось крутым [смеется].
И ты занимался этим несколько лет...
– Да, я уволился из «Goodyear» в тот же день. Они пообещали мне неплохие деньги. Сначала это была группа, игравшая ТОП-40 хитов, так что мы объездили кучу летних вечеринок. Мы отрывались на полную – это была отличная разминка перед тем, что ждало меня в Лос-Анджелесе и L.A. GUNS.
Ты уже тогда думал о том, чтобы сколотить свою банду и выйти на передний план?
– Сложно сказать. Мне было очень весело в роли роуди, хотя я уже понемногу осваивал бас. Мне было 17, когда я впервые взял его в руки, однако серьезного движения не было. Но после работы техником я снова задался своим извечным вопросом: «Ну и что дальше? Что мне делать теперь?». А в это время начали зарождаться «сцены» – в Лос-Анджелесе, в Нью-Йорке. Появились крутые глэм-банды, MOTLEY CRUE, и, конечно, HANOI ROCKS. Я был их фанатом до мозга костей.
О, HANOI ROCKS – это же мощь. Самая недооцененная группа в мире.
– Именно! Потрясающие песни, стиль – все на высоте. В общем, я влился в эту нью-йоркскую глэм-тусовку. У нас была группа ANGELS IN VAIN. Это было круто, мы начали выступать и в итоге всей бандой рванули в Лос-Анджелес. Спали на полах, перебивались как могли. У нашего гитариста были кое-какие связи, но перед самым отъездом... [смеется] В общем, он влюбился. И он просто перестал ходить на встречи. Мы ждали его, чтобы пойти в Warner Brothers или Elektra, а он буквально два месяца не вылезал из кровати. В итоге всем это надоело, группа улетела обратно в Нью-Йорк, а я остался.
Я слышал, что ты потом играл в группе SWEET PAIN, и в интервью ты обычно отзываешься о ней не слишком тепло. Что там случилось?
– На самом деле это тоже было крутое время. Проблема была не в музыке, а в обложке альбома, оформлении и фотографиях. Это был провал. А наш вокалист Майкл оказался у микрофона только потому, что мы просто не смогли найти никого другого. Он работал в независимой рекорд-компании, они занимались импортом синглов и всякого такого... Combat Records. Точно. Наш вокалист Майкл работал там, и когда волна HANOI ROCKS и глэма начала захлестывать все вокруг, ему сказали: «Собери группу». Мы нашли всех, кроме певца. В итоге Майкл сам встал к микрофону. Он старался как мог, честно, хороший парень, но совсем не вокалист. Просто мы больше никого не смогли найти. А когда дело дошло до обложки альбома... Была дикая влажность, середина лета, мы снимались где-то в Бруклине, в клубе L'Amour East. В итоге на фото мы выглядели как потное месиво. Я просто возненавидел этот арт. Я сказал: «Если вы это используете, я ухожу». Они использовали. И я ушел.
Ничего себе, я этого не знал. Но вообще это прикольная запись, я ее много слушал, когда изучал историю своих любимых музыкантов.
– Знаешь, это был своего рода подарок – возможность пойти в студию и записать альбом буквально с наскока. Это ничего нам не стоило, лейбл просто хотел это выпустить. Все были очень милыми, группа была классная. Никакого давления – мы тогда вообще не знали, что такое давление. Просто развлекались и думали: «Окей, а что дальше?».
И ты оказываешься в Лос-Анджелесе с ANGELS IN VAIN, и, как ты говоришь, проект не взлетает. Твой следующий шаг – это FASTER PUSSYCAT? Или было что-то еще до них?
– Те парни вернулись в Нью-Йорк, а я остался. Поселился у одной потрясающей девушки по имени Рэйчел и ее матери. Мама была в статусе матери-одиночки, работала стоматологом-гигиенистом, у них была маленькая квартирка в Венис-Бич. Я хотел им как-то помочь, мне нужны были деньги – хотя бы на сигареты. Я подумал: «Я же умею ездить на мотоцикле». Я попросил их купить мне байк, пообещав все вернуть, и устроился мотокурьером. В Лос-Анджелесе это та еще работенка, чувак. Срок жизни мотокурьера в Калифорнии – лет пять, не больше. Это очень опасно. Я проработал так какое-то время, и в итоге меня сбила машина. Но к тому моменту я уже был в составе FASTER PUSSYCAT.
А как ты познакомился с Тэйми [фронтмен FASTER PUSSYCAT] и попал в группу?
– Кажется, мы встретились на Мелроуз-авеню, в магазине «Flip» – это был один из первых секонд-хендов. Не уверен на сто процентов, что это была наша самая первая встреча, но мы до сих пор иногда общаемся, мы остались хорошими друзьями. В общем, мы получили контракт с FASTER PUSSYCAT, и как раз в этот момент меня сносит машина.
Это звучит невероятно. Я имею в виду не саму аварию, а то, что вы только получили контракт и были на пороге успеха. В какой момент ты понял: «Черт возьми, у нас тут что-то намечается, с FASTER PUSSYCAT реально что-то происходит»?
– Наш менеджер Вики Хэмилтон устроила барбекю у себя на заднем дворе в Западном Голливуде. Мы все пришли туда, и она объявила, что выбила нам контракт с Elektra Records. Мы к тому времени отыграли всего несколько шоу, и бац – контракт с таким мейджором. Помню, как я выдохнул с колоссальным облегчением. Подумал: «Фух, теперь я смогу протянуть на этом год или два. Мне не придется париться о еде, смогу нормально питаться» [смеется]. Мы устроили вечеринку, а на следующий день у нас был запланирован концерт в Юме, штат Аризона. Мы решили пойти на репетицию, были на кураже, заряжены на полную. Я поехал туда на мотоцикле, и на перекрестке прямо передо мной парень решил повернуть налево. Я влетел в него на полной скорости. И все. В один миг все изменилось.
Насколько серьезными были травмы?
– Все, что ниже левого колена, было раздроблено в семи местах. Семь переломов. Когда я упал, это был открытый перелом. Самый страшный грохот, который я когда-либо слышал в своей голове. Я ударился о машину и просто улетел. Какое-то время я лежал на перекрестке Сансет и Хайленд. Рядом оказались пара парамедиков не при исполнении, они подбежали, разрезали на мне всю одежду и завернули в одеяла. Я помню, как лежал на асфальте, пытался как-то собрать свою ногу, а Тэмми был прямо там и держал ее. Мы оба были по локоть в крови, это было жуткое зрелище. Байк впечатался в стену, движение остановилось... В итоге – три месяца в больнице, 10 операций, а потом я улетел домой в Нью-Йорк к родителям на Рождество.
Погоди, давай вернемся немного назад. Ты выяснил, кто тебя сбил? Что вообще произошло в тот момент?
– На меня все смотрели... А тот парень... он просто рванул за угол и исчез. Это было максимально подло, понимаешь? Он ведь даже не знал, жив я или нет. Ему придется жить с этим до конца своих дней.
То есть он просто скрылся? Ты надеялся, что он проявится и хотя бы скажет: «Боже, чувак, мне жаль»?
– Он просто испарился.
Итак, ты в больнице, за спиной 10 операций. В какой момент ты узнаешь, что у FASTER PUSSYCAT дела идут в гору и им нужно двигаться дальше без тебя?
– Ну, я знал, что у нас есть контракт, я ведь был там, когда его подписывали. Парни пришли ко мне в больницу и сказали, что Elektra давит, им пора в студию и нужно продолжать работу. И я ответил: «Парни, я все понимаю. Абсолютно». Я ведь знал, что застрял здесь надолго. У нас не было никаких обид, все понимали ситуацию. Я бы никогда не заставил их ждать меня, ведь никто не знал, сколько займет восстановление. Но что было по-настоящему круто – Эрик, парень, который меня заменил...
Да, Эрик Стейси.
– Он пришел ко мне сам. Представился и сказал: «Чувак, мне жаль, что все так вышло, и мне не по себе, что я забираю твое место». По сути, он просто вошел в уже готовый контракт, понимаешь? Но то, что он пришел познакомиться лично – для меня это до сих пор один из самых благородных поступков, которые кто-либо совершал ради меня. Это было очень по-доброму. Мы пообщались, и на протяжении многих лет я всегда вспоминаю об этом с теплотой.
Это действительно достойный жест. Так вот, ты возвращаешься на восток к родителям. Каким образом Трэйси Ганс нашел тебя? Вы были настолько близки, что он решил позвать именно тебя?
– Я помню нашу первую встречу с Трэйси – это было в баре Rainbow. У меня была одна татуировка на предплечье, у него тоже где-то красовалась татуха. Мы просто прошли мимо друг друга: «Эй, чувак, классная татуировка». Разговорились, зависли вместе. В общем, мы уже были приятелями. Не знаю, откуда у него мой номер – может, Вики дала.
Но он ведь знал, что ты серьезно травмирован. Как он решился предложить тебе работу?
– Когда мама сказала: «Тебе звонил Трэйси из Калифорнии», я интуитивно почувствовал, что место мое. Я уже знал, что он в L.A. GUNS. Еще я знал Мика [Криппса], потому что он работал в магазине одежды на Мелроуз, куда я заглядывал. В общем, все ниточки сошлись. Я перезвонил Трэйси: «Привет, чувак, что случилось?». А он мне: «PolyGram хотят дать нам контракт, но они требуют живое выступление. Нам позарез нужен басист». Ситуация была такая: их гитарист ушел – кажется, он получил наследство или типа того, и просто сказал: «Я сваливаю». Мику пришлось пересесть на гитару, и место басиста освободилось. Я сказал Трэйси: «Чувак, у меня гипс до самого бедра». А он ответил: «Ничего, заживет».
«Заживет»? И это все?
– Именно. Я сказал: «Окей, мужик». Через пару дней я уже купил билет на самолет. Поселился у Мика, мы начали репетировать. Ирония в том, что я пришел в группу ровно в тот день, когда они выставили за дверь своего вокалиста Пола Блэка. Так что я с ним даже не знаком, мы никогда не встречались формально. Видимо, у них было столько конфликтов, что наше знакомство так и не состоялось. В итоге нам снова пришлось искать певца. И это было чертовски сложно – найти реально крутого фронтмена. И вот тут на сцене появляется Алан Джонс – тот самый крутой англичанин, который был менеджером магазина, где работал Мик. Он-то и вызвался стать менеджером группы. В общем, мы согласились. Наш новый менеджер Алан Джонс начал выдавать нам по 35 баксов в неделю. Это был первый раз в жизни, когда нам вообще платили хоть какие-то деньги за музыку! Конечно, эти тридцатки разлетались мгновенно, так что недели казались бесконечными... Но Алан знал Фила Льюиса, который тогда был в Англии. Я слышал о его группе GIRL и, кажется, у меня даже была их пластинка. Я подумал, что это будет круто. И долгое время так оно и было.
Когда вы с Филом пришли в группу, вы чувствовали себя новичками или вас сразу приняли в семью?
– О, все было отлично. Я обожаю Мика Криппса, мы до сих пор общаемся. С Трэйси Ганзом мы сейчас не разговариваем, но Мик всегда был рядом. И, конечно, Стив Райли... Работа со Стивом – это лучшее, что могло случиться с музыкантом в группе. Он был чертовски надежным барабанщиком и обладал потрясающим чувством юмора.
Песни для дебютного альбома уже были написаны, когда ты вошел в состав?
– Большая часть первого альбома L.A. GUNS была готова. Но когда пришли мы с Филом, все немного изменилось. Мы оба добавили своего видения. Фил переписал кучу лирики, а я притащил песню «Shoot for Thrills» – на тот момент это было единственное, что у меня было за душой.
Вы записывали дебютник с продюсером Джимом Фарачи. Ты нервничал? Все-таки первый альбом на мажорном лейбле, все дела...
– [вздыхает] Честно, мужик, я даже не знаю, о чем я тогда думал. Наверное, только об одном: наконец-то я могу сосредоточиться на музыке, а не на выживании. Для меня это было самым важным – просто прожить день и не гадать, смогу ли я поужинать сегодня или завтра. До этого момента мы буквально голодали, денег не было совсем. Я успел поработать курьером всего пару недель, потом больница, а потом – шесть лет на костылях и с тростью. Так что я был просто в восторге от процесса. Джим Фарачи был крутым, это было чистое удовольствие.
Могу предположить, что после SWEET PAIN и FASTER PUSSYCAT этот контракт с PolyGram заставил тебя почувствовать: «Окей, я наконец-то у цели. Или хотя бы очень близко».
– Очень близко... Но ты никогда не знаешь, чем все обернется. Альбом GUNS N’ ROSES вышел за полгода до нашего и просто взорвал мир. И все вокруг сразу начали тыкать в нас пальцами, мол, мы пытаемся нажиться на их успехе, потому что у нас тоже есть «Guns» в названии. Приходилось объяснять, что Трэйси – тот самый «Ганз» из оригинальных GUNS N’ ROSES, это его имя и его бренд. Нам пришлось через это пройти. Но всё равно это было потрясающее время. Когда ты видишь рекламу своей группы в журналах типа Circus – это момент, когда ты думаешь: «Вау. Вот оно».
Не хочу просить тебя говорить за Трэйси, но он ведь был в GUNS N’ ROSES. Вы когда-нибудь обсуждали тот факт, что «Appetite for Destruction» стал самым продаваемым альбомом, а Трэйси к тому моменту уже не был в той банде? Наблюдать за тем, как твои бывшие коллеги становятся главной группой планеты – это же с ума сойти можно.
– Думаю, Трэйси было непросто с этим жить. Но мне кажется, он в итоге пришел к миру с самим собой. Мы сделали все, что могли. Мы добились большего, чем большинство групп, пусть и не стали такими огромными, как некоторые. Наш опыт был невероятным: месяцы гастролей, весь мир у твоих ног. Это было круто, мужик.
Кстати, на дебютном альбоме на барабанах ведь играл Никки Александр? Слушай, а что с ним случилось? Почему он ушел и как в группе оказался Стив Райли?
– Никки просто психанул. Там была ссора между ним и кем-то еще из группы. Очень жаль, на самом деле. Он ушел прямо перед тем, как все закрутилось по-настоящему. Записал альбом – и свалил. Просто бросил палочки и вышел в дверь. А ведь мы уже готовились ехать покорять мир... В итоге он упустил все это. И вот однажды мы репетируем на студии SIR в Санта-Монике – классное место, кстати, там прямо по соседству был отличный магазин военного антиквариата. И мы слышим, как в соседней комнате кто-то долбит по барабанам. Это был Стив Райли. Трэйси и Фил пошли разузнать, кто это и свободен ли он. Видимо, они уже были знакомы, и в итоге Стив влился в нашу движуху.
В своем первом туре вы играли с AC/DC и IRON MAIDEN. Что тебе больше всего запомнилось?
– Помню, что тур был бесконечным. С AC/DC мы в итоге докатились до Madison Square Garden. Для меня, как для ньюйоркца, это было исполнением мечты. Знаешь, я в школьном ежегоднике всегда писал: «Увидимся в Гардене». И вот я здесь. Одного этого достаточно, чтобы считать жизнь удавшейся. А AC/DC были невероятными. Я смотрел на них прямо из-за кулис: Ангус выдает свое соло, а за его спиной 20 тысяч человек. И самое крутое – у них прямо под сценой был бар! Можно было спуститься вниз, пока Ангус пилит соло, и бахнуть шот-другой. Мужики просто уходили под сцену, чтобы немного расслабиться – это было эпично. Еще помню тур с DEF LEPPARD, когда они играли «на ринге», со сценой посередине зала. С IRON MAIDEN мы отыграли всего пару шоу, там все было сложнее, свои нюансы.
Для новой группы это просто сумасшедший старт – такие туры.
– Да, с AC/DC мы вообще катались дважды. Это был колоссальный опыт. Впервые я увидел их в 1979 году с Боном Скоттом, когда они разогревали Теда Ньюджента в том же Гардене. Это был их первый раз в этом зале. А мой первый раз в Гардене случился, когда мы разогревали их. Спустя почти 20 лет. Круг замкнулся. И когда ты уходишь со сцены, они все стоят там, чтобы поприветствовать тебя, потому что знают – для тебя это впервые. Такое не забывается.
Переходим ко второму альбому [Cocked & Loaded]. К тому моменту вы с Филом уже обжились в группе. Вы стали больше участвовать в написании песен?
– Да, мы решили, что теперь все будем делить поровну. Пять человек – пять равных долей во всем. Это давало каждому из нас личный интерес в том, чтобы сделать группу максимально успешной. Мы старались писать лучшие песни, на которые были способны. Знаешь, написание песен – это искусство. Этому можно учиться годами, это совсем не так просто, как кажется со стороны [смеется].
Ты чувствовал, что у вас в руках золото, когда писал «The Ballad of Jane»?
– [вздыхает] Сложно сказать, мужик. Ты никогда не знаешь, что «выстрелит», что зацепит. Эта песня вообще едва попала на альбом. Она была последней. Трек уже был записан в инструментале, оставался последний день для записи вокала. Я взял запись домой, написал мелодию и первые два куплета. Фил дописал последний. В самый последний день в студии мы все записали, сделали черновой микс... и всем было плевать. Рекорд-лейблу было все равно, менеджменту тоже. Но я чувствовал, что без этой песни альбом будет неполным. Моя аналогия была такой: парень, мы отдаем им пиццу, в которой не хватает одного куска. «Jane» была не похожа на все остальное, она давала нужный объем. И потом – бам – это просто случилось. Ты никогда не знаешь заранее.
Текст там был совсем не про «о, детка, ты моя девчонка». Это одна из величайших песен всех времен.
– Спасибо, чувак. На самом деле, я писал ее под впечатлением от... канала Playboy [смеется]. Там шло интервью с Микки Харгитеем, мужем Джейн Мэнсфилд. Речь шла о ее жизни и трагической гибели. Он рассказывал о ней, и у него на глазах были слезы. Я был молод и на тот момент еще никого так не терял, не проживал подобные эмоции лично. Но глядя на него, я был по-настоящему тронут. Я начал писать текст с его точки зрения – о том, что он до сих пор скучает по ней. О том, что ты тоскуешь по кому-то вечно. Ты ничего не забываешь. Фил зашел ко мне часа в два или три ночи, я сказал, что все готово. Когда я впервые напел ему мелодию, он просто рассмеялся мне в лицо. Но потом добавил: «Знаешь что? Это может сработать». На следующий день мы пошли в студию и сделали это. Нам пришлось сильно надавить, чтобы песня попала на альбом. И сейчас все рады, что мы это сделали.
Я слышал, что Трэйси Ганз поначалу вообще не хотел видеть ее на пластинке.
– Да, не хотел. Он считал, что это «не наше». Что это не в стиле L.A. GUNS. Хотя сейчас он, конечно, не жалеет.
Давай закроем тему авторства. Ты подтвердил, что написал текст, Фил помог, а Мик Криппс был соавтором музыки. Но позже появились слухи, что кто-то другой претендует на лавры...
– Да, ходили слухи, что другие люди приписывают авторство себе. И мне было чертовски неприятно это слышать. Я был в бешенстве.
Давай оставим это так: Трэйси заявлял, что это он написал ее?
– Давай оставим.
Над вторым альбомом работали Дуэйн Бэрон, Джон Перделл и легендарный Том Уорман [продюсер MOTLEY CRUE]. Когда запись была закончена, ты чувствовал, что это «оно»? Тот самый рывок к вершине?
– Знаешь, я не уверен, понимали ли мы это тогда. Мы были просто рады выпустить альбом и наконец-то «выйти из дома», понимаешь? Мы честно делали свою часть работы: автографы в магазинах, бесконечные интервью, походы в больницы к фанатам... Мы делали все, что нас просили. Мы старались изо всех сил. Но ты никогда не знаешь, чего ждать. Ты просто хочешь услышать себя по радио и увидеть, что люди обсуждают твою музыку. А потом начались туры. Мы катались с CHEAP TRICK – у них тогда как раз гремела «The Flame», а у нас «Jane». Мы играли в колледжах, они были классными. А когда ты переходишь из клубов на арены... Когда тебе говорят, что ты едешь с AC/DC на три месяца, ты просто выдыхаешь: «О, господи, да! Еще три месяца мне не придется голодать».
В какой момент ты осознал, что «The Ballad of Jane» стала массивным хитом?
– Когда видео на MTV поползло вверх. А потом был Кейси Кейсем и его «TOP 40». Он объявил в эфире: «На этой неделе на 34-й строчке – L.A. GUNS с «The Ballad of Jane». И я такой: «Это безумие, чувак!». Это было самое крутое, что только могло случиться. Тот самый «Top 40» Кейси Кейсема... Но после такого успеха тебе нужно было делать что-то еще, чтобы удержаться. Вот тогда все и посыпалось. У нас была песня «Over the Edge» в фильме «На гребне волны» (Point Break) – отличная вещь, идеальное сочетание. Мы хотели использовать кадры из фильма для клипа, но никто не захотел этим заниматься. В итоге мы облажались: выбрали не те песни для синглов, сняли плохие видео и просто не смогли выдать ничего достойного после успеха «Jane».
У вас был массивный хит «The Ballad of Jane». Как этот альбом не стал платиновым? Я всегда думал, что он взял двойную платину, но официально у него только золото. Тебя это удивляет?
– Да, чувак... [смеется] В этом бизнесе столько всякого дерьма всплывает наверх. У нас были отличные баллады, та же «Crystal Eyes» или «I Found You» – прекрасные песни, ничуть не хуже. Но ты никогда не знаешь наверняка. Ничего не поддается логике. Ты смотришь на другие группы и думаешь: «Что?! Серьезно? Кто все эти люди?». Я до сих пор так думаю, когда вижу кого-то по телику. Кто этот парень? Я их не знаю. Сумасшедший дом.
В клипе «The Ballad of Jane» Трэйси Ганс появился с короткой стрижкой. В ту эпоху так никто не делал. Группа была удивлена? Лейбл не впал в истерику?
– Нет, мы никогда не расстраивались из-за таких вещей. Трэйси всегда на своей волне, он делает что хочет. Он заявлялся и в более диких прикидах. Однажды мы выступали на MTV Spring Break. Уже пора выходить на сцену, и тут появляется Трэйси... в банном халате. Типа пляжном. Я сказал: «Нет, чувак. Ни за что. Это же MTV!». Он выглядел как Йода в халате [смеется]. Но он гнул свою линию, и это по крайней мере было нескучно. Лейбл? Да им, по-моему, было плевать. Трэйси всегда любил шокировать.
Когда вы начали работать над «Hollywood Vampires», лейбл сильно давил? Требовали вторую «Jane» или вторую «Never Enough»?
– Не думаю, что нам было дело до их мнения. Мы просто гнули свою линию. Хотя они пытались... Помню, они отправили нас с Миком [Криппсом] в Канаду, чтобы мы поработали с Джимом Вэллансом – это парень, который пишет хиты для Брайана Адамса. Сейчас начну ругаться... Какого лешего нам пришлось переться в Канаду к этому чуваку? Мы приехали к нему домой в 8 утра. Он кормил детей завтраком, овсянкой какой-то... А я сижу за кухонным столом, тушь под глазами размазана, мне нужна сигарета, а курить там нельзя. Это было ужасно. Потом он повел нас в подвал, и мы должны были выдавать «хиты» в 9 утра. Я выдержал это ровно один раз. Мик остался в отеле, он был терпеливее и, кажется, они все-таки что-то написали. Но для меня это было максимально «не рок-н-ролльно». Сидишь там, смотришь на эту овсянку... Господи. В итоге мы просто записали то, что у нас было.
Первый альбом идет хорошо, второй берет золото. Ты верил, что «Hollywood Vampires» станет платиновым?
– Знаешь, мы никогда не мыслили цифрами. Для нас важнее было иметь возможность продолжать. Путешествовать, видеть мир. Я не думал о том, что эти цифры купят мне «Корвет». Мы просто хотели, чтобы нам не приходилось искать обычную работу. Это было весело: я трижды был в Японии, объездил Южную Америку, Европу, Штаты. Мы просто хотели получать кайф и играть. К тому моменту у нас уже был отличный сет-лист, с которым можно было выступать вечно.
Альбом вышел в 1991-м. В год, когда NIRVANA перевернула игру. Что ты подумал, когда все это началось?
– На самом деле я чувствовал, что пришло время для перемен. Последние популярные песни «банд из восьмидесятых» на тот момент были просто ужасны. Мы вошли в какую-то «стадию жевательной резинки»: все это было слишком попсово, слишком вылизано. А потом все изменилось разом – и мода, и само настроение музыки. Мы ведь никогда не были серьезными. Мы не ругались матом со сцены, не делали громких политических заявлений и не пытались никого учить жизни. Весь наш посыл сводился к веселью, тусовкам, безумным отношениям и друзьям. Никаких глубоких мыслей в духе «борьбы за свои права». Просто кучка олухов, чувак [смеется]. Честно говоря, мне тогда гораздо больше зашел первый альбом Кортни Лав [HOLE – Pretty on the Inside], чем та же «Нирвана». Я никогда особо не понимал хайпа вокруг NIRVANA, но зато обожал SOUNDGARDEN. Помню, как впервые услышал «Big Dumb Sex» – я был в шоке. Типа: «Вы издеваетесь? Так можно было?». Все менялось. Мы-то почти не сквернословили в песнях, а эти парни матерились, и делали это чертовски убедительно. В их музыке была злость, которой не хватало, потому что рок восьмидесятых стал чересчур «бабблгамным». Я чувствовал – грядет буря. Но мы все еще давали шоу, и люди все еще приходили.
Вся эта сцена была пропитана пороком и декадансом. Ты когда-нибудь чувствовал, что все выходит из-под контроля?
– Лично для меня – нет. Мной всегда двигало желание добиться успеха. Это был мой единственный шанс: найти группу, записать пластинки, увидеть мир и заработать пару баксов. Я с детства грезил путешествиями. И когда я понял, что рок – это лучший способ посмотреть свет, я вцепился в него зубами. Я не собирался позволять наркотикам сожрать мою молодость и спустить мое время в унитаз. Конечно, мы ходили по краю, по той самой тонкой линии... но я не давал ей поглотить себя. Наше живое шоу было нашим хлебом с маслом. Мы знали, что мы не «радийная» группа вроде THE CURE или SIMPLE MINDS. Честно говоря, мы даже не задумывались о важности радиоэфиров до выхода «The Ballad of Jane». Только тогда мы осознали масштаб: когда твою песню крутят в «TOP 40», тебя слышат мамы твоих фанатов, тебя слышит весь мир. Это была совсем другая аудитория. Тогда все обрело смысл. Песни «Kiss My Love Goodbye» и «It’s Over Now» тоже неплохо крутили по радио, я часто слышал их здесь.
А потом был тур со SKID ROW, когда их альбом «Slave to the Grind» взлетел на первую строчку. Каково это было?
– Это было круто. Мы катались с ними по Европе месяца два с половиной. Они были потрясающими. Буквально пару недель назад я пересекся со Снейком [гитарист SKID ROW] на благотворительном концерте здесь, мы помогали другу. Я не видел его со времен того тура. Они были очень милы с нами. Мы объездили всю Европу той зимой. Помню, как нас всех «амстердамнуло» [hamster-damaged] в Амстердаме [смеется]. Это был, кажется, 1990 или 1991 год. Это было волшебно. Знаешь, горячее какао, рождественские огни, ты как будто в сказке Андерсена, в какой-то маленькой голландской деревушке... Потрясающе.
И после этого вы открывали шоу для RATT в туре в поддержку проекта CONTRABAND?
– О, я даже не уверен, что участвовал в этом. Какой это был год? 1991-й? Трэйси был в составе CONTRABAND вместе с Бобби Блотцером и Ричардом Блэком. Они выпустили альбом, и я думал, что именно в том туре вы разогревали RATT. А CONTRABAND играли свой специальный сет...
Ты помнишь что-нибудь об этом?
– Слушай, я припоминаю выступления с RATT... и тут есть одна история. Одна девушка купила мне бас в подарок, но не смогла меня найти и отдала его Хуану Кросье [басист RATT]. И он мне его так и не передал [смеется]. По ее словам, она связалась со мной позже и спросила: «Ну как тебе инструмент?». А я такой: «Понятия не имею, о чем ты, я ничего не получал». Так что это, пожалуй, все, что я помню о RATT. Но парни они приятные. Стивен [Пирси] крутой, я видел его в прошлом году – RILEY’S L.A. GUNS разогревали его на арене Mohegan Sun здесь, в Нью-Йорке.
Стива Райли уволили во время европейского тура. Ты помнишь, что там произошло?
– [вздыхает] Знаешь, я думаю, это был «враждебный захват». Полагаю, Фил и Трэйси просто хотели единоличного контроля над группой. Стив был настоящим капитаном корабля, серьезно. Когда дело доходило до финальных решений, последнее слово всегда было за ним, и, думаю, им это просто надоело. Хотя позже они оба приняли его обратно... В общем, я знал, что все развалится, как только Стив уйдет. Эти два олуха [Фил и Трэйси] никогда бы не смогли удержать это вместе. У Стива был авторитет, понимаешь? С ним нельзя было постоянно валять дурака. Репетиции были важны, он держал график. Он вел все дела группы: документы, бронирование, все такое. Он был тем клеем, на котором всё держалось так долго.
К тому моменту вы выпустили три альбома, прошли через все эти туры... Ты сам ладил с парнями в то время?
– Да у нас никогда не было проблем. Были мелкие терки, как у всех, но ничего серьезного. Я чувствовал, что Трэйси дал мне шанс – без того звонка я бы все это упустил. Как минимум, я получил колоссальный опыт, увидел мир, как всегда мечтал, и прошел через все это со Стивом Райли и остальными. Мы были настоящей командой, много смеялись. С нами годами работали одни и те же крутые техники, которых мы знали еще с первых дней. Мы были сплоченным механизмом, мотались по стране, по всему миру... В такой ситуации ты всегда должен быть уверен в плече товарища.
В 1992 году вышел EP «Cuts», и поползли слухи, что группа распалась. Стива уже не было. Что происходило внутри коллектива в тот момент?
– «Cuts» был чем-то вроде переходного этапа. Кажется, там были в основном каверы. Не помню, была ли там хоть одна оригинальная песня... У меня есть этот CD, но я сто лет его не ставил. Опять же, я просто басист, я не всегда знал, что происходит наверху. Я просто заявлялся на студию [смеется]. Не могу сказать точно, зачем они его выпустили – наверное, хотели хоть что-то выдать между номерными альбомами. Мы сделали несколько уникальных каверов, это было весело.
Все всегда говорят, что ты был самым крутым участником L.A. GUNS, и я не пытаюсь тебе льстить, но ты действительно ко всему относишься очень спокойно.
– Ну, а что еще остается делать? [смеется].
Вы приступаете к записи «Vicious Circle» с продюсером Майклом Джеймсом Джексоном. Но сцена вокруг меняется драматически. Стало очевидно, что даже у монстров вроде DEF LEPPARD продажи падают. Вы чувствовали уверенность, заходя в студию в тот раз?
– К тому моменту мы уже понимали, что клипов больше не будет – все шло на спад. Знаешь, ты никогда не можешь предугадать, сколько это продлится и куда все движется. Это очень сложно – строить какие-то ожидания. Творчество, студийная работа... все это стало непредсказуемым. Возможно, цикл просто завершился, и пришло время заняться чем-то другим – хоть в кантри-группу податься. Никто не знал, что будет завтра.
Трэйси Ганз как-то сказал в интервью: «Мы поняли, что альбом катится в никуда, когда никто не мог договориться даже о том, чтобы оказаться в студии в одно и то же время».
– Не думаю, что я имел к этому отношение. У меня ни с кем не было проблем... Ну, до тех пор, пока я не присоединился к RILEY’S L.A. GUNS. Вот тогда с их стороны [Фила и Трэйси] полилась настоящая грязь. Но не с нашей. Так что если там и были терки в студии, то скорее всего между ними двумя. Мик [Криппс] всегда был очень спокойным и расслабленным, а Стив [Райли] просто хотел двигаться вперед. Так что не знаю.
Но при этом ты наконец-то дебютировал в качестве вокалиста в песне «Nothing Better to Do». Обожаю этот трек, в нем есть крутой панк-вайб.
– Это была чистая случайность. Я написал музыку к этой песне, и мы уже записали инструменты в студии. Все ушли ужинать, а я остался. Попросил звукоинженера включить микрофон. Я хотел набросать черновой вокал просто как ориентир для Фила, потому что я хотел, чтобы пел именно он. Это моя песня, и мне было важно услышать, что он с ней сделает. Текст я написал буквально за пять минут. Когда парни вернулись с ужина, я сказал: «Эй, я тут набросал «путеводный» вокал, Фил, можешь послушать и потом записать по-своему». Фил послушал и отрезал: «Нет, чувак. Песня готова. Она останется такой». Я пытался спорить: «Да ладно тебе, Фил, спой нормально!». Но он наотрез отказался переделывать. Так песня и стала тем, чем стала. Было забавно исполнить ее вживую пару раз.
То есть ты никогда не рвался к микрофону?
– Никогда в жизни. Я прекрасно знаю, что я не певец. Хотя энергия в песне получилась правильная, так что это сработало. Но песня дурацкая, согласись [смеется].
Трэйси тогда как раз работал над Killing Machine, и вы, кажется, пытались звучать тяжелее...
– Я же говорю: на Трэйси всегда влияет то, что он слышит прямо сейчас. Тогда это была его «фаза PANTERA». Он черпал вдохновение в том, что было актуально в ту секунду. Но мы не особо хотели туда лезть. Я чувствовал, что это совсем не вокальный диапазон Фила. Он скорее парень в духе THE FACES или Рода Стюарта. Он мог брать высокие ноты, но я всегда считал, что мы его слишком сильно заставляем «кричать». Мы пережали с этой тяжестью. Мне не хотелось уходить в этот экстремальный звук. А когда Фил ушел, и они взяли другого парня... ну, это было уже совсем не то. На самом деле я не хотел уходить в «тяжеляк». И когда Фил ушел, а на его место взяли другого парня... я сразу понял: это добром не кончится. Стив [Райли] тогда вернулся в группу, но Фил и Мик [Криппс] свалили прямо во время тура. Насколько я помню, барабанщик, который подменял Стива какое-то время, был очень хорош, но Стив вернулся, и всё посыпалось. Фил ушел, нашел какую-то обычную работу. Мик тоже ушел и занялся своими делами – ему просто все это осточертело. Он тогда вообще фанател от другой музыки, в духе Питера Мерфи, с клавишами и все такое. Он завязал с хард-роком и точно не хотел утяжеляться. Я продержался еще немного, пока они не начали таскать на прослушивания новых певцов. И тогда я сказал себе: «Я не хочу играть в группе, где парень просто орет в микрофон». Крики – это не мое.
Я как раз недавно общался с Крисом Ван Далом, который пел на «American Hardcore». Он говорил, что ты еще был там какое-то время.
– Да, Крис славный малый, но я просто не чувствовал этой музыки. Это было не мое направление.
Ты помнишь момент, когда Polygram официально разорвали контракт с L.A. GUNS?
– Помню. Мы тогда перешли на CMC для записи «American Hardcore», но я понял, что мы в беде, когда наш менеджер из лейбла сказал: «Ну, по крайней мере, вы уходите на отличном альбоме». И я такой: «Черт возьми, мужик, что это вообще значит?!». Уходить на отличном альбоме – это худшее, что можно услышать. Даже если это правда, не смей этого говорить! Это был финал. К тому же MTV прямым текстом заявили: «Даже не пытайтесь больше снимать клипы, мы не будем их крутить». Началась эра рэпа. То, за что нас раньше цензурили, теперь стало нормой. MTV полностью продались, это было безумие. Я понял: пора валить. И я занялся графикой. Мой брат уже вовсю этим занимался, я пришел к нему на неделю и просто начал учиться. Мне все еще хотелось творить, быть артистом, что-то делать руками. Я всегда любил ремесло и старался чем-то себя занять.
Ты наверняка следил за тем, что происходило с L.A. GUNS дальше. Группа превратилась в проходной двор, через нее прошли сотни музыкантов. Что ты думал, глядя на всё это?
– Сотни, чувак! [смеется]. Это было похоже на какой-то сюрреализм. Я смотрел на это со стороны и думал: «Как? Как это вообще возможно?». Это бесконечная чехарда составов превратила наследие группы в какой-то хаос. Знаешь, я лично объявил о роспуске RILEY’S L.A. GUNS только в 2025 году, потому что без Стива у руля в этом больше не было смысла. Я не фанат всей этой истории с «престарелыми рокерами». Мне больно видеть своих героев – лысых, толстых, не способных больше петь или играть как раньше. Они выглядят как какие-то гребаные Санта-Клаусы. Нет, мужик, это не по мне… Я всегда считал, что мы со Стивом имели полное право на это имя. Мы вложили в группу не меньше остальных, мы делили все поровну – и написание песен, и автографы, и благотворительность. Я должен иметь право играть песни, которые я написал, и Стив тоже имел на это право.
– Но когда начались все эти суды и грязь со стороны Фила и Трэйси... это было гадко. С нашей стороны агрессии не было, мы просто хотели сохранить то, что создали. Но сейчас я рад, что это позади. Я спокоен, я занимаюсь искусством, и я все еще тот парень с тростью, который знает цену рок-н-роллу. Я все еще желаю им [Филу и Трэйси] успеха. Я правда хочу, чтобы у них все было хорошо, и чтобы они делали это достойно. Я хочу, чтобы бренд жил, и они этим занимаются, они все еще в строю. Но я за ними не слежу. Совсем. Я был вне этой тусовки очень долго, пока мне не позвонил Стив и не сказал, что собирает проект для одного единственного шоу на фестивале M3 в Мэриленде. И если хочешь знать, из этого одного шоу в итоге вырос целый контракт на запись альбома. Это превратилось в нечто гораздо большее.
Я как раз хотел спросить об этом. Ты ведь возвращался в 1999 году, когда выходили сборники «Greatest Hits» и «Black Beauties», был еще концертник... Как ты тогда оказался в группе снова?
– Это то, о чем я говорю: тогда мы все еще ладили достаточно хорошо, чтобы делать такие вещи вместе. Мы всегда были готовы дать группе еще один шанс. Если появлялась площадка, где мы могли сыграть – мы шли и делали это. Но тогда все закончилось довольно быстро.
Почему?
– Просто время было неподходящее. Индустрия была настроена на другую музыку, понимаешь? Хотя человеческие отношения еще позволяли нам воссоединяться время от времени. Это все еще было возможно. А потом я окончательно ушел в графику. Я работал в нескольких компаниях, потом на фрилансе. Кстати, все оформление для RILEY’S L.A. GUNS – это моих рук дело. Соцсети, веб-сайт, логотип, эмблема – я все делал сам. Это помогает мне оставаться занятым и творить.
И вот звонок от Стива по поводу M3. Он просит тебя просто отыграть один концерт. О чем ты подумал в тот момент?
– Когда я поднял трубку, я сказал ему: «Чувак, я ждал этого звонка лет 25!». Он просто покатился со смеху. Я реально ждал, когда он наберет меня и предложит что-нибудь замутить. Стив рассказал, что организаторы M3 попросили его собрать какую-нибудь версию группы специально для фестиваля – они любят мешать составы и звать «старых котов». А поскольку через группу прошли сотни людей, кандидатов было полно – многие наверняка искали работу на уикенд. Но он позвонил мне. Мы проболтали часа два. Сначала планировались другие ребята, но у них были свои обязательства, и в итоге мы сошлись со Скотти Гриффином. Я и не знал, что Скотти может так играть – он был великолепен! Курт Фролих тоже был на высоте. Все сложилось само собой. Мы собрали проект быстро, бюджетно, перебрасывались идеями через компьютер. Это было весело, потому что все они отличные люди. А когда тебя окружают приятные люди, работа превращается в удовольствие.
Но как одно шоу превратилось в запись альбома «Renegades»?
– С нашим менеджером связался парень из австралийской компании Golden Robot. Он оказался фанатом L.A. GUNS старой закалки, увидел видео с нашего выступления и предложил контракт. И мы сказали: «Да!». Нам снова не придется искать нормальную работу [смеется]. Шучу, конечно. Но бюджет был жестким – никаких излишеств восьмидесятых, никакой роскоши. Все строго и по делу. Но все пахали как проклятые, и мы это сделали.
И тут бах – пандемия. Планы пойти в разнос и отыграть кучу концертов накрылись медным тазом?
– Мужик, у нас было забронировано все лето! Весь график был забит на месяцы вперед. Это было безумие. И внезапно мы заперты, никто никуда не может ехать. Это был настоящий удар под дых и тотальное невезение.
Именно тогда начались реальные проблемы с Филом и Трэйси? Когда появились RILEY’S L.A. GUNS?
– Ну, мы выпустили первый альбом просто под названием L.A. GUNS. И у них сорвало крышу. Но Стив [Райли] считал, что имеет полное право на это имя. Он был последним, кто оставался в группе до самого конца. Почему, если Фил ушел, он имеет право забирать название с собой? Фил сам бросил группу, а Стив остался. Стив играл с обоими в разные периоды, они оба звали его обратно, когда им было удобно. Так что он не считал, что поступает неправильно. В итоге они пошли на нас войной, начались суды... Хотя мы были готовы назваться RILEY’S L.A. GUNS с самого начала. Нам даже адвокаты были не нужны, мы не возражали. Стиву было всё равно: хоть L.A. GUNS, хоть RILEY’S L.A. GUNS – это не имело значения. В нашем возрасте тратить время на судебные иски... Кого это вообще волнует?
А Фил или Трэйси когда-нибудь пытались позвать тебя обратно в «основной» состав за эти годы?
– Забавно, но все так и началось. Фил написал песню, прислал ее мне и попросил поработать над ней. Но, честно говоря, я не увидел там песни. Я не смог собрать из этого что-то вменяемое и прямо ему об этом сказал. Я предложил: «Давай попробуем написать что-то вместе с нуля, я готов вернуться в группу». И Фил оказался к этому не готов. Совсем.
Почему?
– Потому что тогда им пришлось бы делить доходы со мной поровну, как в старые добрые времена. Им гораздо выгоднее работать с наемными музыкантами – так в кармане остается на пару баксов больше. И вот практически сразу после этого разговора мне позвонил Стив и предложил вступить в его проект. Я подумал: «Окей, эти парни меня не ждут. Посмотрим, что мы сможем сделать со Стивом». Стив взял на себя весь бизнес, а я – все оформление. Я делал всю рекламу, афиши, флаеры, весь мерч – а его у нас было тонны: постеры, футболки. Стив был просто счастлив, что у него наконец-то появился напарник, на которого можно положиться.
После выхода альбома «Renegades»... В какой момент ты понял, что у Стива серьезные проблемы со здоровьем?
– Знаешь, с того момента, как мы снова встретились, это было медленное увядание на протяжении пяти лет. С 2018 по 2024 год. На первой пластинке он еще был в порядке, реально в форме. Но каждый раз, когда я видел его после, он становился все худее, все слабее. К концу он вообще не должен был выходить из дома. Последние несколько шоу дались ему невероятно тяжело, это было очень болезненно. У него была сломана поясница, мужик. Треснувший позвонок! И он все равно летел шесть часов на самолете, чтобы отыграть все шоу целиком. Он просто обожал это и не хотел сдаваться. Я спрашивал его: «Стив, зачем мы это делаем? Тебе это уже не нужно». А он отшучивался: «Зато нам с Мэри сегодня не придется готовить ужин». Ему нравилось лететь через всю страну, жить в отелях, заказывать еду в номер... Он просто любил быть в пути и играть. Обожал это.
А как шла работа над альбомом «The Dark Horse»? Он нормально себя чувствовал во время написания песен? Я так понимаю, вы работали над ним пару лет.
– Да, у нас был контракт на три альбома с Golden Robot, и это был «номер два». Мы не могли гастролировать из-за пандемии, так что решили начать планировать следующую запись. Я люблю дедлайны – когда они есть, мне проще закончить песню. Если я не успею к сроку, она не попадет на альбом, так что это заставляло меня работать. Курт Фролих очень крут во всех этих программах – ProTools или Logic. Я-то застрял на уровне Garage Band, не могу продвинуться дальше [смеется]. Просто ставлю ровный бит и все. Я посылал ему идеи, а через пару дней он присылал их обратно – с лид-соло, гармониями... Это было круто. Мы работали очень эффективно. В итоге мы зашли в студию всего на неделю – и все. День на сведение, день на мастеринг, бюджет исчерпан.
Альбом был закончен, но еще не выпущен, когда 24 октября 2023 года Стив Райли ушел из жизни. Ты знал, что все настолько плохо? Как ты узнал о его смерти?
– Мне позвонил менеджер. Я разговаривал со Стивом буквально за день до этого. Он сказал, что у него пневмония, и что ему просто нужно пройти через это. Он все еще строил планы! Хотел ехать в тур на все лето. А я слушал его и понимал: этого не будет. Ему не становилось лучше… Уход Стива... это был шок, но в то же время – нет. Я до сих пор постоянно о нем думаю, мне его не хватает. У него был потрясающий смех, он умел слушать. Ты мог рассказать ему историю, а он отвечал своими – у него было великолепное чувство юмора. Мне было в кайф работать с ним. Стив был благодарен за помощь и искренне гордился тем, что мы смогли немного встряхнуть его имя. Он был на подъеме из-за нашего проекта, мы правда старались.
Альбом вышел уже после его ухода. Вы дали прощальный концерт в январе 2024 года, и тогда ходили слухи, что группа может продолжить существование. В какой момент ты решил: «Нет, без Стива все кончено»?
– Тот последний концерт состоялся только потому, что Стив и я работали над ним до последнего. Он уже был забронирован. Сначала я был категорически против, но потом мы подумали: «Ладно, шоу уже в планах, давайте сделаем это». Жена Стива, Мэри, нас очень поддержала. Она говорила, что Стив был бы счастлив, если бы мы выступили, он бы не хотел, чтобы мы останавливались. У нас всегда было ее благословение. Но я чувствую, что без Стива все стало совсем другим. Всему свое время, мужик. Нельзя ожидать, что всё останется прежним. Нужно уметь вовремя поставить точку. Да, мы все еще любим играть, и уход коллеги не означает, что остальные должны зачехлить инструменты. Но я дошел до того момента, когда больше не хочу путешествовать. Все эти перелеты, три дня в дороге ради одного гига... слишком много факторов. Хотя выйти на сцену в последний раз вместе было круто. Это было правильное прощание.
После ухода Стива ты общался с Филом или Трэйси? Знаю, что с Миком ты на связи, а как остальные?
– Нет, я не разговаривал с ними годами и этого не случится. Они наговорили кучу гадостей про Стива и меня, а лично про меня – просто ужасные вещи. У меня нет желания иметь с ними дело. Я хочу играть только с приятными, крутыми, интересными и творческими людьми. С теми, кто понимает: музыка – это просто музыка, не больше и не меньше. Некоторые воспринимают все это слишком серьезно, и у них в голове начинается настоящий кавардак. А суть-то в том, чтобы получать кайф от джема с классными парнями.
И это то, где ты сейчас? Готов иногда поджемовать, но на этом все? Есть какие-то музыкальные планы?
– Особо нет. Иногда джемую с друзьями здесь, в городе, но я не ищу никаких новых проектов. Если только это не будет что-то локальное или действительно потрясающее… Хожу в походы. Езжу на мотоцикле. Планирую немного попутешествовать этим летом. Просто живу в свое удовольствие, чувак. Плыву по течению.
ДЛЯ ИСТИННЫХ ФАНАТОВ:
- GUNS N ’ROSES: История становления в цитатах
Понравилось интервью? Ставьте лайк и подписывайтесь на канал – впереди еще много архивных материалов и редких баек из мира рок-музыки
#LAGuns #КеллиНикелс #FasterPussycat #SweetPain #GunsNRoses #Интервью #МузыкальныеНовости #РокМузыка #ИсторияРока
Статья носит информационный характер и не призывает к употреблению вредных веществ. Автор осуждает любые виды зависимостей