— Ты же бабушка. Бабушки сидят с внуками. Так положено.
Нина поставила чашку на блюдце. За воскресным столом сидели пятеро: дочь Марина, её муж Костя, двое внуков, а напротив — сватья, Тамара Петровна, в красной кофте с брошкой. Обед, как объявила Марина, был «серьёзный, семейный».
— Кем положено? — спросила Нина.
— Всеми положено, мам. Так всегда было. Бабушка сидит с внуками, а не по бассейнам бегает.
Бассейн. Нина записалась туда в марте, два раза в неделю, абонемент за тысячу восемьсот. Первый раз за двадцать лет — что-то для себя.
— Я хожу два раза в неделю, Марина. По вторникам и пятницам, час.
— Час! — Марина всплеснула руками так, будто мать призналась в чём-то постыдном. — А я на двух работах убиваюсь, света белого не вижу! С Костей в магазине с восьми до восьми. А родная мать в бассейн ходит.
Костя ковырнул вилкой салат. Не поднял глаз.
Нина знала этот тон. Дочь не кричала — дочь страдала вслух, и это было хуже крика. Крик можно переждать. Страдание требовало, чтобы ты немедленно стал виноват.
— Я год отбегала, — сказала Нина ровно. — С Сёмой. Каждый день. С семи утра.
— И что? Тебе тяжело было ребёнка родного покачать?
Сёма — младший, ему теперь полтора. Старшему, Артёму, восемь. Год назад, когда Марина вышла на работу через четыре месяца после родов, Нина впряглась. Полный день. Забирала, кормила, гуляла, укладывала. К вечеру не помнила своего имени. К весне поняла: её собственная жизнь куда-то делась. Растворилась без остатка.
И тогда она сказала дочери: помогать буду. Но не каждый день и не с утра до ночи. Хочу пожить, пока ноги ходят.
С этого всё и началось. Сегодняшний обед был ответом.
— Мам, давай по-серьёзному, — Марина отодвинула тарелку, сложила руки на скатерти, как учительница. — Я всё продумала. Слушай. В семь забираешь Сёму из ясельной группы. В восемь — Артёма из школы, у него продлёнка до восьми не всегда, сама знаешь. Кормишь, делаешь с Артёмом уроки. Костя нас часов в девять забирает.
— Это каждый будний день, — сказала Нина.
— Ну да. С понедельника по пятницу. В выходные мы сами.
Она перечисляла это легко. Как будто распоряжалась не материнским временем, а своими руками, своим вечером, своей жизнью до девяти.
— А кружки? — встряла Тамара Петровна, сватья. — Артёмке бы на робототехнику, сейчас все ходят.
— Вот! — обрадовалась Марина. — Мам, у тебя ж пенсия. Двадцать одна, да? Ну вот часть на кружки можно. Тебе одной-то много ли надо.
Двадцать одна тысяча. Нина проработала в библиотеке тридцать два года. Из этой двадцать одной предлагалось теперь кормить внуков на робототехнику.
— Бабуль, а ты придёшь? — спросил Артём, не отрываясь от телефона.
— Не лезь, — сказала ему мать. И снова к Нине, мягче, тем самым голосом: — Мам. Я тебя что, обидеть хочу? Я тебе добра. Ты одна в этой квартире, две комнаты на тебя одну. А нам тесно вчетвером. Я ж не прошу ничего. Я просто говорю, как правильно.
Сватья поджала губы и уронила:
— А я вот со своими сижу. И не развалилась.
Нина посмотрела на неё. Тамара Петровна сидела со «своими» по субботам, три-четыре часа, и об этом знал весь подъезд.
— По субботам, Тамара Петровна.
— Ну а что субботам. Сижу же.
Костя наконец подал голос. Не в защиту — себе под нос, обиженно:
— Вот теперь из-за вас мне график перекраивать. Спасибо большое.
Извечная позиция труса: пострадавшим оказался тот, кого ни о чём не спрашивали.
— Мам, ну и квартиру, — Марина сказала это будто между прочим, разливая компот. — Ты подумай. Чего ей на тебе висеть? Перепишешь на детей, на Артёма с Сёмой. По-честному, по долям. Чтоб потом без судов, без нервов. Ты ж не вечная, мам, прости господи.
Вот оно. Главное за столом наконец прозвучало.
Нина положила вилку.
Двушка досталась ей от родителей. Хрущёвка, сорок шесть метров, но своя, до последнего гвоздя своя. Тридцать лет она в ней дочь поднимала одна — муж умер, когда Маринке было девять. Растила, тянула, на курсы английского водила, на свадьбу отдала всё, что копила, — четыреста тысяч, до копейки. А теперь квартиру предлагалось «переписать», чтоб без судов.
— Давай вслух, — сказала Нина.
— Чего вслух?
— План твой. Я хочу убедиться, что правильно поняла. Давай по пунктам.
Марина моргнула.
— Я, — Нина говорила ровно, негромко, и от этой ровности за столом стало тихо, — отдаю вам все будни. С семи до девяти вечера. Забираю обоих, кормлю, делаю уроки. Это пункт первый.
— Ну… да.
— Кормлю и вожу на кружки на свою пенсию. Двадцать одна тысяча. Пункт второй.
— Мам, я ж не всю…
— Пункт третий. Квартиру, в которой я тебя вырастила, переписываю на внуков. По долям. Прямо сейчас, чтоб без судов. Я ничего не упустила?
Молчание. Сёма стукнул ложкой по столу. Тамара Петровна перестала жевать.
— А взамен, — Нина обвела стол глазами, — я перестаю быть виноватой. Так?
— Ты всё переворачиваешь! — Марина вспыхнула. — Я к тебе по-человечески, а ты!
— Я ничего не переворачиваю. Я повторила то, что ты сказала. Слово в слово. Звучит дико — но это твои слова, не мои.
И тут Марина сорвалась. Голос её на одну реплику перестал быть страдальческим — стал злым, визгливым, чужим:
— Да кто тебя кормить будет, когда сляжешь?! Ты одна куковать собралась? Кому ты нужна будешь, старая, кроме нас?!
Стало очень тихо.
Нина поставила чашку. Секунду молчала. Шестьдесят четыре года, муж в могиле, дочь напротив считает, во сколько обойдётся её содержание.
— Старая, — повторила Нина спокойно. — Запомню.
— Мам, я не то…
— То. Именно то.
Марину уже несло. Припёртая, она не отступила — пошла дальше:
— Ну раз ты такая! Раз тебе бассейн дороже внуков — тогда хоть деньгами помогай! Няню теперь нанимать придётся, представляешь, сколько няня стоит? Сорок тысяч! Вот и плати, раз сама не хочешь!
Сорок тысяч няне — из пенсии в двадцать одну.
— Я ж просто узнать хотела, сколько твоя двушка стоит, — выпалила Марина в запале. — Я и риелтору уже звонила, он сказал…
Осеклась. Поздно.
За столом все услышали. Тамара Петровна медленно отодвинула чашку.
— Звонила риелтору, — повторила Нина. Не вопросом. Просто вслух.
— Я… ну а что такого. Просто узнать.
Сватья смотрела на Марину уже иначе. Поджатые губы разжались, брошка дрогнула.
— Ну это вы, Марина, уже лишнего, — сказала она тихо. — Мать живая сидит, а вы её квартиру риелтору.
Костя углубился в салат так, будто там было спрятано спасение.
Нина встала. Прошла к серванту. Достала из ящика свой ежедневник — старый, в кожаной обложке, она в нём кружки записывала и дни в бассейне. Вернулась. Села.
Открывать при них не стала. Положила рядом с тарелкой. Просто чтоб лежал.
— Спасибо за обед, — сказала она. — Серьёзный получился. Семейный.
Вечером заварила чай, села к окну. Достала ежедневник. В графе «понедельник» стояло карандашом «внуки — забрать». И во вторник. И в среду. По всей неделе.
Она взяла ластик.
Прошло две недели.
Марина позвонила. Нина увидела имя на экране, дала прозвенеть три раза, потом сняла.
Ни «прости», ни «мам, я погорячилась». Сразу, с разбегу:
— Ты вообще понимаешь, что ты семью разрушила? Костя на меня дуется, Тамара Петровна теперь со мной еле здоровается. Это всё ты! Довольна?
Нина слушала. Раньше от такого звонка у неё подгибались ноги — бросала всё, ехала мирить, гладить, виниться неизвестно в чём.
— Я наняла няню, между прочим, — продолжала дочь обиженно. — За свои. Сорок тысяч. Спасибо тебе большое, мать.
— Хорошо, что наняла, — сказала Нина. — Хорошая няня?
— При чём тут… — Марина задохнулась. — Тебе вообще всё равно?
— Мне не всё равно. Я просто больше не виноватая. Я тебе это за столом сказала.
Положила трубку первой. Раньше не умела.
У поликлиники, на той неделе, столкнулась с Людой — соседкой Марины по подъезду, они с ней когда-то в очереди разговорились. Люда понизила голос, посочувствовала: Мариночка-то всем жалуется, мать, мол, бессердечная, на старости лет в бассейн записалась, внуков бросила. Няню теперь содержат, тяжело им.
— Тяжело, — согласилась Нина. — Бывает.
И пошла своей дорогой.
А дорог теперь было много. Курсы компьютерные при библиотеке — её же бывшие коллеги вели, взяли с радостью. Кружок краеведческий, она его сама и собрала, по средам, восемь человек, ходят в музей, пишут про старые улицы города. С Галиной и Верой съездили на выходные в Калугу — первый раз за столько лет просто так, без дела, посмотреть.
Внуков она брала. Когда сама хотела. В субботу, иногда в воскресенье — гуляла с Сёмой, водила Артёма в кино. Любила их. Просто перестала растворяться.
Тамара Петровна, к слову, после того обеда сидеть со «своими» стала чаще — не от доброты, а назло Марине, чтоб оттенить. Это уже их с Мариной дела.
Власть дочери над ней кончилась в то воскресенье. Дочь этого ещё не заметила — звонила, обижалась, считала чужую пенсию. В ежедневнике, в графе «вторник», ровным библиотечным почерком уже стояло: «бассейн, 18:00».
Запасные ключи от Марининой квартиры Нина сняла со связки и убрала в ящик. К старым письмам.
