Маркиз весил семь килограммов, и примерно столько же весило моё нежелание с ним жить.
Я не люблю кошек. Не потому что однажды поцарапали, не потому что аллергия — просто не моё, и всё. Этот взгляд сквозь тебя, эта независимость, граничащая с хамством, эта шерсть, которая находит тебя везде — на чёрном пальто, в кофе, в собственном горле. Кошки живут в квартире так, будто это они тебя терпят, а не наоборот.
Павел появился в моей жизни вместе с котом, как идут в комплекте — один пакет, не разделить. Сам Павел был человек хороший: тихий, обстоятельный, с привычкой доделывать начатое до конца. Работал технологом, разговаривал мало, зато слушал хорошо. Маркиз был мейн-кун, рыжий, размером с небольшую собаку, с кисточками на ушах и выражением лица существа, которое знает о тебе всё и не торопится делиться.
Я решила: стерплю. Один кот — это не конец света.
Первую неделю Маркиз делал вид, что я не существую.
Не шипел, не прятался — просто смотрел мимо с видом человека, которому доложили о твоём приезде, но который не счёл нужным выйти. Я его не трогала. Мы жили параллельно: он на своих маршрутах, я на своих. Иногда пересекались в коридоре, оба делали вид, что так и планировали.
Моя дочка Алёнка, четырнадцать лет, растворилась в нём на второй день. Кормила с руки, придумывала ему диалоги, фотографировала в разных позах. Маркиз принимал всё это с достоинством усталого аристократа.
Как-то вечером я сидела с ноутбуком на диване, Алёнка делала уроки в своей комнате. Маркиз пришёл, обошёл диван по периметру, запрыгнул, потоптался немного и лёг мне прямо на лицо — тяжёлый, тёплый, с запахом сухого корма и чего-то ещё, неожиданно уютного. Я замерла, не зная, что делать. Рука сама потянулась и почесала его за ухом.
Он заурчал — низко, вибрирующе, как маленький двигатель.
Я убрала руку. Он повернул голову и посмотрел на меня. Подождал. Я почесала снова.
Об этом эпизоде я никому не рассказала.
Людмила приехала через месяц после того, как мы съехались.
Мать Павла была женщиной аккуратной до педантизма: укладка волос, цепочка на шее, туфли без единой царапины. Говорила мягко, улыбалась часто — и от этой мягкости почему-то становилось неуютно, как бывает неуютно от слишком тихого голоса.
Маркиза она привезла Павлу два года назад, когда тот развёлся с первой женой. Сказала: «Тебе нужна живая душа в доме». С тех пор считала кота чем-то средним между внуком и личным проектом.
Людмила прошлась по квартире, нашла миску Маркиза, осмотрела корм.
— Олечка, — сказала она (она всегда называла меня Олечкой, хотя я Оля только в паспорте), — ты ведь кошек не держала раньше? Мейн-куны — порода специфическая, им нужен особый подход. Вот корм, например: он у вас бюджетный, а у него же почки нежные, я когда брала котёнка, специально у заводчика спрашивала...
Дальше было про расчёску — не та жёсткость, у мейн-кунов подшёрсток особый. Про когтеточку — низко стоит, он не может как следует потянуться. Про игрушки — у него интеллект высокий, ему нужна стимуляция, а не просто мячик.
Всё это говорилось ровно, с улыбкой, с видом человека, который просто делится знаниями.
Павел сидел рядом и молчал. Маркиз лежал на подоконнике и тоже молчал, но с бо́льшим достоинством.
— Людмила Николаевна, — сказала я, когда она сделала паузу, — Маркиз был у ветеринара на прошлой неделе. Всё в норме, вес хороший, шерсть в порядке. Если что-то изменится — разберёмся.
Она наклонила голову, помолчала.
— Ну да, конечно. Я ж ничего плохого не говорю.
И пошла к Маркизу — гладить, ворковать, угощать привезёнными лакомствами.
Маркиз лакомства взял, но смотрел при этом на меня.
Вторая поездка была через месяц, снова с пакетами. Новый лежак, специальный шампунь для мейн-кунов, витамины для шерсти.
Людмила выкладывала всё на пол, объясняла зачем. Маркиз обнюхал лежак, понюхал шампунь и демонстративно ушёл в другую комнату.
— Ну вот, — сказала Людмила, глядя почему-то на Алёнку, которая делала уроки за столом. — Хоть кто-то теперь позаботится о нём как следует.
Алёнка подняла голову, посмотрела на неё, потом на меня. Потом молча встала, взяла тетрадь и ушла к себе.
Вечером она сидела на кровати, листала телефон. Маркиз пришёл и улёгся рядом с ней.
— Мам, — сказала она, не отрываясь от экрана, — она правда думает, что мы за ним плохо ухаживаем?
— Нет, — сказала я. — Она просто привыкла считать его своим.
Алёнка хмыкнула и больше ничего не сказала. Но по тому, как она хмыкнула, мне стало понятно: она всё поняла лучше, чем я думала.
Ночью я лежала без сна. Маркиз пришёл, потоптался у кровати, запрыгнул и устроился у меня в ногах. Раньше он спал у Павла. Я лежала и чувствовала его тяжесть через одеяло.
На именины Людмилы мы поехали все втроём — Павел, я и Маркиз в переноске. Алёнку я оставила дома. Как чувствовала.
Гости были свои: две подруги Людмилы, которые одобрительно кивали на всё, что она говорила, и племянница с мужем. Маркиз выбрался из переноски, прошёлся по комнате, получил угощение от одной из подруг и улёгся под стулом Людмилы. Та наклонилась и сказала с удовольствием: «Вот, помнит, где дом».
Всё шло терпимо. Салаты, разговоры про дачу, про чью-то операцию, про цены. Я ела, отвечала когда спрашивали, не лезла.
А потом Людмила стала рассказывать историю.
— Девочки, вот смотрю я на Маркиза и думаю: хорошо, что животные не умеют говорить. — Она улыбнулась. — Паша когда разводился первый раз, был сам не свой. Я привезла котёнка — думала, хоть что-то живое рядом. Мейн-куны, они ведь привязываются к одному человеку, им нужен свой. — Пауза. — Так что Маркиз — он Пашин. Это его кот. Пашина привязанность, Пашина история. Оле с ним, конечно, непросто, она же кошек никогда не держала. Но ничего — Маркиз терпеливый. Привыкнет.
Подруги покивали. Племянница отвела взгляд.
Павел изучал скатерть.
Маркиз вышел из-под стула Людмилы, прошёл через всю комнату, прыгнул мне на колени — всеми своими семью килограммами — и уставился в пространство с видом человека, которому больше добавить нечего.
За столом стало тихо.
Людмила смотрела на кота. Кот смотрел в стену. Я погладила его по спине — привычно, как делала уже много вечеров подряд.
— Людмила Николаевна, — сказала я негромко, — Маркиз ест тот корм, который я выбрала. Спит там, где сам решит. Ветеринар доволен. Мне кажется, это и есть ответ на вопрос, кому с кем хорошо.
Людмила открыла рот.
— А историю про «его кот» и «Пашина привязанность» — оставьте, пожалуйста, для другого застолья. Здесь сидит мой ребёнок. В смысле — не здесь, я его не взяла. Именно потому что знала, чем кончится.
Я встала, Маркиз спрыгнул и встал рядом — будто понял, что мы уходим. Я взяла переноску, он вошёл сам, без уговоров. Это было неожиданно даже для меня.
Людмила что-то говорила в спину. Павел остался за столом.
Во дворе я поставила переноску на лавку, открыла дверцу. Маркиз высунул морду, понюхал воздух и спрятался обратно — мол, снаружи ничего интересного.
Меня немного трясло. Но как-то хорошо — как бывает, когда долго молчишь, а потом всё-таки говоришь.
С того вечера прошло несколько месяцев.
Людмила Павлу звонит, он ездит к ней один, по воскресеньям. Возвращается молчаливый, садится на кухне, смотрит в телефон. Я не спрашиваю. Он не рассказывает. Одна из подруг Людмилы столкнулась со мной в аптеке, посмотрела и прошла мимо без слов. Я пожала плечами и забыла.
Маркиз по утрам сидит у моих ног, пока я завариваю чай, и чирикает — мейн-куны не мяукают нормально, издают такие странные птичьи звуки, поначалу меня это раздражало. Теперь я на автопилоте отвечаю ему что-то вслух, Алёнка слышит из своей комнаты и смеётся.
Шерсть по-прежнему везде. На чёрном пальто — особенно. Я купила специальный ролик, держу в сумке.
Павел как-то вечером посмотрел на нас с Маркизом и сказал:
— Он раньше ни к кому так не шёл. Вообще.
Я не ответила. Почесала кота за ухом, он закрыл глаза и заурчал.
Честно говоря, у меня в последнее время есть ощущение, что с Павлом нам не по пути. Что-то сломалось, и не в тот вечер у его матери — раньше, просто я замечала и не замечала одновременно. Надо бы поговорить. Надо бы многое.
Но Маркиз каждое утро сидит и ждёт, пока я надену тапки.
И я пока не знаю, как объяснить ему, что это не его проблема.