Глава 19. Внутренний диалог Сослана
Ночь опустилась на село, как тяжёлое бархатное одеяло. Луна висела над горами — полная, жёлтая, с ореолом по краям. В комнате Сослана не горел свет, только лунные блики лежали на полу белыми пятнами, перечеркнутыми тенями от рам. Он лежал на кровати поверх одеяла, в старой майке и домашних штанах. Глаза были открыты. Он не спал уже много часов — наверное, с тех пор как Алан сказал: «Ты как был нерешительным, так и остался».
На тумбочке рядом с кроватью стояла пачка сигарет, чашка с остывшим чаем, на которой уже образовалась коричневая плёнка, и стопка исписанных листов — черновики его книги. Сослан смотрел в потолок, где лунный свет рисовал причудливые узоры — то профиль горы, то ветку дерева, то женское лицо. Её лицо.
Слова Алана всё ещё звучали в ушах, как горный эхо. Никак не могли затихнуть.
«Он прав, — думал Сослан, и голос в его голове был усталым, надломленным. — Мальчишка прав. Я думал, что поумнел, что написал книгу — и теперь могу учить других. Какая гордыня! А сам? Сам ничего не изменилось. Я всё так же боюсь. Даже больше — потому что теперь боюсь не только её отказа, но и собственного стыда. Что она скажет? "Пришёл, старый? А где ты был тридцать лет?" Засмеётся? Или, что хуже, посмотрит с жалостью».
Он повернулся на бок, сжался в комок, как от боли. Потом перевернулся на спину, вытянулся. Луна за окном будто насмехалась — светила ярко, не давая забыть, что ночь ещё не кончилась.
Сослан протянул руку к тумбочке, взял верхний лист рукописи. Поднёс к глазам, прочитал знакомые строки при тусклом свете: «Главное в жизни — не бояться сказать о любви. Молчание убивает душу. Если ты промолчишь — ты потеряешь всё».
— Красивые слова, — прошептал он вслух. — Какие красивые слова. А я? Я до сих пор молчу.
Рука с листом опустилась. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором поплыли картинки прошлого — яркие, как будто это было вчера.
Флэшбек: актовый зал, шум, первые ряды, дешёвые шары на сцене. Она сидит напротив — светлые волосы с золотистой проросью, голубые глаза, спокойная улыбка. Он отворачивается, сжимает кулаки под партой. Боится смотреть. «Только не смотреть. Она заметит. Что она подумает? Я же никто. В пиджаке с чужого плеча. А она… как картинка из журнала».
Флэшбек сменяется: каток, холод, скользкий лёд. Она падает, он ловит её. Впервые касается талии. Их лица близко-близко — сантиметров пять, не больше. Она пахнет ванилью и снегом. Глаза в глаза. «Поцелуй, — кричит ему внутренний голос тогда, шестьдесят лет назад. — Поцелуй же, идиот!» Но он не целует. Он просто держит, боясь дышать.
— Я мог тогда её поцеловать, — прошептал Сослан в темноту. — Она ждала. Я чувствовал. Но я струсил. Потом сирень, Мерседес — всё это было только ширмой. А когда она сказала прямо: "Почему ты не берёшь меня за руку?" — я пропал на четыре дня. Как идиот. Как трус. И теперь я такой же.
Он сел на кровати, закурил сигарету. Дым в лунном свете казался голубоватым, призрачным. Он курил долго, затягиваясь глубоко, и чувствовал, как табак прочищает мысли. Или наоборот — запутывает ещё сильнее.
В голове начался спор. Два голоса — старые знакомые — снова включились в свою бесконечную партию.
Первый голос — страх — говорил елейно, убедительно, почти ласково:
— Сиди, Сослан. Зачем тебе ехать? Тебе семьдесят. Мадине тоже. Вы старые. Что вы сможете дать друг другу? Привычки? Усталость? Она привыкла жить одна, ты тоже. Только всё испортишь. Напиши лучше книгу, будь философом. Внукам оставь. А сам не дёргайся. Ты уже сделал всё, что мог. Честное слово, сделал.
Второй голос — надежда — звучал иначе. В нём слышались нотки Алана, молодые, дерзкие, отчаянные:
— Не слушай его! Это всё тот же страх, только в красивой обёртке. Ты боишься. Признай это. Но что ты теряешь? Если она откажет — ты хотя бы попробуешь. Ты не умрёшь от отказа. От молчания — умираешь каждый день. Ты же написал: «Молчание убивает душу». Так сделай же то, что написал!
Страх усмехнулся, насмешливо:
— А что ты ей скажешь? «Привет, я всю жизнь тебя любил, давай жить вместе»? Она засмеётся. Она сильная, гордая. А ты — жалкий старик, который пишет книжки и боится позвонить. Она не поверит тебе. Ты для неё навсегда останешься тем мальчиком, который чихает и убегает.
Надежда закричала, почти как Алан на крыльце:
— А ты попробуй! Скажи как есть: «Я дурак, я всю жизнь боялся, но теперь я здесь. Я люблю тебя. Прости, что так поздно». Хватит философствовать. Хватит прятаться за мудростью. Будь живым! Она не железная — она ждала. Ты знаешь, что ждала.
Сослан затушил сигарету в жестяной банке, которая служила ему пепельницей. Закурил вторую. Руки его заметно дрожали.
— А если она уехала? — вслух спросил он. — Если её нет в городе?
— Узнаешь, когда приедешь, — ответил ему голос надежды.
— А если она не захочет меня видеть?
— Тогда ты вернёшься и будешь знать, что попробовал. Всё. Точка. Ты же учил внука: «Лучше отказаться, чем жалеть всю жизнь». Так примени это к себе, старый философ.
Сослан долго сидел, глядя в пол. Потом поднялся, подошёл к окну. Луна уже склонялась к горизонту, ночь перевалила за середину. Тишина стояла такая, что слышно было, как сверчки перекликаются с соседнего поля.
— Алан прав, — сказал он громко, будто обращаясь к луне. — Я не боролся никогда. Никогда. Я только учил других. Но сейчас — сейчас или никогда. Я не могу умереть с мыслью, что не попытался. Даже если она откажет. Даже если будет больно. Больно уже есть. А стыд — это моя ноша. Но я не хочу, чтобы внук смотрел на меня с жалостью. Я хочу, чтобы он увидел: дед способен на поступок.
Он повернулся лицом в комнату, сжал кулаки. В этом жесте вдруг проявилась та самая сила, которой не хватало ему всю жизнь — не физическая, а внутренняя, последняя, собранная из остатков былой отваги.
— Завтра поеду, — сказал он вслух, и голос его прозвучал твёрдо. — Скажу Алану. Пусть везёт. Или сам на «семёрке». Главное — поеду. Хватит прятаться.
Он лёг обратно на кровать, но не одеяло не накрылся — было душно. Глаза закрылись сами собой. Усталость брала своё, накатывала тёплой волной.
«Ты решился, — прошептал внутренний голос, уже спокойный, умиротворённый. — Молодец. Теперь спи. Завтра будет новый день. И ты сделаешь то, что должен был сделать пятьдесят лет назад».
Сон пришёл быстро, но тревожный. Сослану снилась сирень — огромный куст, усыпанный белыми и лиловыми гроздьями. Куст был размером с дом, и из-за него выходила Мадина. В белом платье, как на свадьбе, но без морщин — молодая, с голубыми глазами. Она смотрела на него и улыбалась. И говорила: «Ты пришёл? Наконец-то».
Он проснулся в шесть утра. Солнце ещё не взошло, но горизонт уже серел. Сослан сел на кровати, потёр лицо. Голова была ясной, как горный ручей. Он встал, умылся ледяной водой, побрился — впервые за три дня. Достал из шкафа свежую рубашку, ту, которую надевал на свадьбу к сыну. Брюки погладил. Вышел на кухню.
Алан ещё спал. Сослан поставил чайник, достал кофе в турке — по-настоящему, по-старинному. Запах разбудил внука. Алан вышел сонный, потягиваясь, и замер, увидев деда в парадной рубашке и с аккуратно зачёсанными седыми волосами.
— Деда, ты чего так рано? — спросил он, протирая глаза.
Сослан повернулся к нему. Лицо его было спокойным, но в глазах горел тот самый огонь, который Алан никогда раньше не видел.
— Алан, — сказал Сослан твёрдо. — После завтрака поедем в город.
Алан удивился:
— Зачем?
— К Мадине, — ответил Сослан, и голос его не дрогнул. — Ты был прав. Я не могу больше молчать. Поеду — скажу всё. Что должен был сказать давно.
Алан просиял. Сон слетел с него мгновенно, как шелуха.
— Правда? Деда! Наконец-то! — воскликнул он, подбегая и хлопая деда по плечу. — Я знал, что ты решишься!
— Только ты меня не торопи, — сказал Сослан, но без строгости. — И не смейся, если что не так пойдёт.
— Да я тебя поддерживать приехал! — Алан был в восторге. — Я рядом постою, если надо. Или в машине подожду. Но ты иди, говори. Всё будет хорошо!
— Откуда ты знаешь? — горько усмехнулся Сослан.
— Потому что она тебя любит, — просто ответил внук. — Я чувствую. И ты чувствуешь. Просто боишься признаться.
Сослан не ответил. Он налил кофе в кружки, поставил на стол. Завтракали молча, но молчание это было не тяжёлым, а собранным — как перед важной дорогой.
Потом Сослан вышел в сад. Срезал самую красивую ветку сирени — последнюю, запоздалую, которая цвела уже не так пышно, как в апреле, но всё ещё пахла горьковато-сладко. Завернул стебли во влажную тряпку, положил на заднее сиденье «семёрки».
Алан уже сидел на водительском месте — водить его научил отец, Сармат. Сослан сел рядом, на пассажирское сиденье. Поправил рубашку.
— Поехали, — сказал он.
Машина чихнула, заурчала, выехала со двора. В зеркале заднего вида оставалось село, горы, вся его долгая жизнь.
Сослан смотрел в окно, на бегущие поля, и думал: «Я еду к ней. Наконец-то. Смешно — в семьдесят лет я делаю то, что должен был сделать в двадцать. Но лучше поздно, чем никогда. Пусть поздно. Пусть глупо. Я еду. И это главное».
Внутри его не было страха. Только тихая, спокойная решимость человека, который уже ничего не боится потерять, потому что терять уже нечего.
---
Глава 20. Мадина. Её ожидание и горечь
Город встретил Мадину привычным утренним шумом — сигналы машин, крики голубей, далёкий звон трамвая. Она сидела на кухне своей скромной квартиры, пила зелёный чай из любимой кружки с трещиной (выбросить жалко — подарок дочери) и смотрела в окно. За стеклом текла обычная городская жизнь: женщина выгуливала таксу, мальчишка нёс портфель, старушка из соседнего подъезда выбивала ковёр на балконе.
Мадине было семьдесят. Светлые волосы с той самой золотистой проросью, которую когда-то заметил Сослан, теперь стали почти белыми, но она укладывала их аккуратно — короткая стрижка, лёгкая укладка. Голубые глаза не потускнели, только морщинки вокруг стали глубже, и под ними залегла усталость. Или не усталость — привычка жить одной.
Она была одна уже долго — с тех пор как развелась с Эльдаром. Тот ушёл к женщине вдвое моложе, не прятался, не оправдывался. Сказал: «Прости, Мадина, я тебя больше не люблю. Ухожу». И ушёл. Мадина тогда не плакала — выплакала все слёзы за годы брака, когда чувствовала, что муж остывает. Теперь осталась только сухая, ровная боль, которая со временем превратилась в привычку.
Дети звонили регулярно. Внуки приезжали на каникулы. Но по утрам, когда никто не отвлекал, мысли возвращались в прошлое. Туда, где было лето, молодость, каток и один нелепый парень с красными ушами.
«Сколько лет прошло, — думала она, отпивая чай. — А я всё помню. Сентябрь, актовый зал, его красное лицо. Как он отворачивался, когда я смотрела. Как привёз сирень в багажнике Мерседеса. Как упал с лестницы. И как исчез на четыре дня. Дурак. Хороший дурак. Не такой, как все».
Она поставила чашку на блюдце, провела пальцем по трещине на фарфоре. В памяти всплыла та апрельская встреча в кафе — десять лет назад, после смерти Аланы. Он пришёл, сказал: «Я любил тебя всю жизнь». И уехал. Не предложил ничего, не попытался остаться, не позвонил на следующий день. Просто сказал и ушёл.
— Зачем? — прошептала Мадина в пустоту. — Зачем ты это сказал, если не готов был идти дальше?
Телефон зазвонил. На экране высветилось: «Дочь Лера». Мадина взяла трубку.
— Мама, привет. Как ты?
— Нормально. Пью чай. А ты? — ответила она ровным голосом.
— Хорошо. Мам, я тут слышала от тёти Зои — тот самый Сослан, из твоей молодости, книгу написал. Про любовь. Не смешно ли?
Мадина замерла. Чашка застыла на полпути ко рту.
— Какую книгу?
— Ну, мемуары какие-то. Говорят, учит внуков смелости. А сам, говорят, один живёт в селе. Написал, что «не надо молчать о любви» и всё такое.
Мадина поставила чашку на стол.
— Я знаю, — сказала она. — Он мне звонил пару раз. Года назад.
— И что? Не предлагал встретиться?
— Он вообще никогда ничего не предлагает, — в голосе Мадины прозвучала горечь, которую она не пыталась скрыть. — Я ждала тридцать лет, Лера. Тридцать лет, дочка. А он всё пишет и учит внуков. Смешно? Грустно.
— Мам, может, ты сама?.. — осторожно начала Лера.
Но Мадина оборвала её резко, жёстче, чем хотела:
— Нет. Я устала тянуть. Если ему нужно — пусть приезжает. Я не буду бегать за ним в семьдесят лет. Не буду.
— Поняла, — тихо сказала Лера. — Извини, что спросила.
— Ничего, — смягчилась Мадина. — Ты не виновата. Просто… просто не спрашивай меня о нём больше, ладно?
— Ладно, мам.
Они попрощались. Мадина положила трубку, подошла к окну. Сердце колотилось сильнее обычного. Где-то в груди, в том месте, которое она считала замороженным, вдруг кольнуло — не больно, а тревожно, как напоминание.
«Я знаю его историю, — думала она. — Как он женился на Алане, не любя. Как она умерла. Как он написал книгу. Он учит внука не молчать, а сам молчит. Всю жизнь молчит. Я знаю, что он меня не забыл. Фатима рассказывала: он иногда спрашивает обо мне. Но почему он не приедет? Почему не предложит? Боится? Или гордость? Или ему уже не надо?»
Она отошла от окна, села в кресло. Рядом стоял старый альбом с фотографиями — тот самый, который она пересматривала в минуты слабости. Мадина открыла его, нашла нужную страницу. Снимок с катка: он в нелепой шапке, с красными от холода щеками, она рядом, смеётся. Только что он упал — и она помнила это мгновение как сейчас. Его лицо снизу, глаза, полные испуга и восторга.
«Красивый был, — подумала она с теплотой. — Добрый. Не наглый, как другие. Я полюбила его именно за эту робость. Думала, что смогу его растормошить. Но он оказался слишком зажатым. А когда я сказала ему правду, он пропал. Четыре дня. Я тогда чуть с ума не сошла от волнения. А потом он вернулся — бледный, худой, как призрак. И я поняла: он не изменится. Он будет бояться всю жизнь».
Она закрыла альбом, положила на место. Прошла на кухню, вымыла чашку — механически, будто в полусне. Мысли текли медленно, как горная река в июле.
«Сколько я его ждала? После смерти Аланы я думала: вот сейчас он освободился, сейчас приедет. Нет. После той встречи в кафе, когда он сказал: «Я тебя любил» — я думала, он предложит. Нет. Просто выговорился и уехал. Я ждала месяц, другой. Потом перестала. А теперь… теперь он пишет книгу, учит внуков, а сам ничего не делает. Интересно, он вообще понимает, что время идёт?»
Она вытерла руки полотенцем, повесила его на крючок. И вдруг — будто что-то щёлкнуло внутри. Мадина села за стол, взяла ручку, на листке в клетку начала писать список дел: купить продукты, сходить к врачу, позвонить подруге. Но мысли сбивались. Она отложила ручку.
Внутренний голос заговорил твёрдо, жёстко, как на допросе:
«Я не буду больше ждать. Я устала. Если он не приедет до конца месяца, я уеду к дочери в Краснодар. Насовсем. Продам квартиру, поменяю номер телефона. Пусть потом ищет, если захочет. Но я не собираюсь доживать век в одиночестве, надеясь на то, что он пересилит себя. Он не пересилит. Я его знаю. Пятьдесят лет знаю. Он такой же, как в юности — боится, сомневается, отступает. Только мудрости набрался на старости лет. А мудрость без поступков — это болтовня».
Она взглянула на телефон. Лежал рядом, молчал. Ни одного звонка от него. Ни одного сообщения.
«Ты мог бы позвонить, — мысленно обратилась она к нему. — Просто позвонить. Сказать: "Мадина, я хочу тебя увидеть". Я бы согласилась. Я всегда соглашалась, когда ты проявлял хоть каплю инициативы. Но ты молчишь. И это всё объясняет. Ты не изменился, Сослан. Ты так и остался тем мальчиком, который чихает и убегает. Только теперь ты ещё и философ. Но мне не нужен философ. Мне нужен мужчина, который не боится».
Вечером она ужинала одна. Суп из курицы, хлеб, ломтик сыра. Ела медленно, без аппетита. Включила телевизор для фона, но не смотрела — думала о своём. За окном темнело, зажигались фонари.
Снова позвонила Лера.
— Мам, ты как? Не передумала? — спросила дочь осторожно.
— Нет, — ответила Мадина. — Жду до конца месяца. Если не приедет — уезжаю. Билеты уже посмотрела. Двадцать восьмого июля поезд.
— А если он приедет? Вдруг?
Мадина вздохнула.
— Если приедет — посмотрим. Но я не надеюсь. Он всю жизнь ничего не решал. Решил только написать книгу. А книга — это не поступок. Поступок — это когда встаёшь и идёшь. Дверью хлопаешь. Говоришь в глаза. Он так не умеет. И уже не научится.
Лера помолчала. Потом спросила тихо:
— Мама, а ты его любишь? До сих пор?
Мадина долго молчала. Так долго, что дочь уже подумала, что связь прервалась. Но наконец ответ:
— Люблю. Идиотка. Но любовь без ответа — это боль. А я хочу покоя. Понимаешь? Просто покоя.
— Понимаю, — сказала Лера. — Ты делаешь правильно. Если он не ценил тебя столько лет, то и не заслуживает.
— Не говори так, — вдруг резко ответила Мадина. — Он заслуживает. Просто он… он другой. Сломанный. Жалеть его надо, а не обвинять.
Она попрощалась с дочерью и легла в постель. Смотрела в потолок, на котором уже много лет знала каждую трещину. Вспоминала его глаза — карие, испуганные, но тёплые. И думала: «Что, если он всё-таки приедет? Что, если прямо сейчас сидит в своей старой машине и едет по ночной трассе? Нет, не поедет. Слишком поздно. Слишком поздно для него, для меня, для нас. Завтра новый день. Двадцать шестое июля. Осталось пять дней. А там — поезд. И новая жизнь. Без него».
Она закрыла глаза. Заснула под утро, с мыслью: «Если не приедет — уеду. И навсегда забуду эту глупую, долгую, никому не нужную любовь».
На стене кухни, там, где висел календарь, мелким почерком были отмечены числа. Последнее — двадцать пятое июля — было обведено кружком. Впереди оставалось шесть клеточек. Шесть дней.
«Мадина решила: если Сослан не приедет до конца месяца, она навсегда уедет в другой город. Она устала ждать. Устала надеяться на мужчину, который всю жизнь боится сделать шаг. Но что, если Сослан уже в пути? Что, если завтра утром раздастся звонок в дверь? Или опять тишина? Время идёт. Шесть дней осталось. Сможет ли он переступить через свой страх? Или опять опоздает — уже навсегда? Узнаем в следующей главе».
---