— Угораешь ты баню-то! — Геннадий стоял у моей калитки и говорил громко, как говорят люди, привыкшие, что их должны слышать через улицу. — Дым на мой огород идёт. У меня огурцы вянут!
Я стояла во дворе, перебирала смородину. Таз на коленях, пальцы красные от ягод, на голове старая шляпа от солнца. Нормальное июльское утро.
Геннадий был мужчина крупный, шумный, с голосом, которым хорошо командовать на плацу или останавливать грузовики. Жил через дорогу, в деревне Малые Выселки, куда приехал лет семь назад — купил дом у дальних родственников, перевёз жену Веру, завёл собаку и сразу стал считать, что деревня теперь немного его.
Я живу здесь всю жизнь. Дом достался от матери, баню мы строили с братом своими руками — он клал кладку, я конопатила пазы. Баня вышла знатная: пятистенок, полок в три яруса, печь с баком. Топлю берёзой, парюсь с дубовым веником.
Геннадий пришёл знакомиться через неделю после переезда. Принёс бутылку, которую я не взяла, но чаю налила. Разговорились. Он сказал, что у них баня в доме не предусмотрена, теснота, планирует когда-нибудь построить, но пока руки не доходят. Я подумала: ну и что такого, люди же.
— Приходите в субботу, — сказала я. — У меня баня, места хватит.
Он пришёл с женой Верой. Она была тихая, худенькая, с тёмными кругами под глазами и привычкой извиняться за каждое лишнее слово. После бани выглядела другой — порозовевшей, чуть расслабленной, будто с неё сняли что-то тяжёлое.
Они стали ходить каждую субботу.
Года через два я заметила, что Геннадий постепенно начал вести себя в бане как у себя дома.
Сначала принёс свой веник и повесил его на мой крюк. Потом начал приходить без предупреждения, прямо к шести, когда я ещё только растапливала. Однажды сказал, что берёзовые веники я запариваю неправильно, надо дольше. Я промолчала. Баню топила я, дрова колола я, веники вязала я. Но промолчала.
Потом он стал иногда приводить приятелей.
Первый раз — не предупредил. Просто явился с двумя мужиками в пятницу вечером: «Тоня, мы можем? Друзья приехали, охота попариться». Я кивнула. Куда деваться, люди в дороге, не выгонять же.
Второй раз опять не предупредил.
Третий тоже.
После третьего я вышла к нему и сказала спокойно, что если хочет с гостями — пусть звонит заранее. Он кивнул, похлопал меня по плечу и сказал: «Ну ты же понимаешь, по-соседски». Я сделала вид, что понимаю.
Вера в эти вечера с мужиками не ходила, сидела дома. В субботу приходила одна, пока Геннадий разговаривал во дворе. Мы с ней пили чай после бани, молчали или говорили про огород. Она рассказывала про дочку, которая жила в городе, редко звонила. Говорила тихо, смотрела в кружку.
Я думала: хорошо, что хоть баня у неё есть.
В августе в деревне был праздник — день посёлка, как его называли, хотя посёлка давно уже никакого, деревня и есть деревня. Накрыли столы у клуба, пришли почти все.
Я сидела рядом с Клавдией — соседкой с крайнего дома, мы дружили давно. Геннадий стоял поодаль с мужиками, говорил громко, как всегда.
Я не прислушивалась. Но потом донеслось моё имя.
— Тонька? Одна живёт, мужиков нет, — он говорил с таким видом, будто рассказывал анекдот. — Вот мы с Верой ей и помогаем. Баня у неё есть, но без нас бы она с ней не справлялась. Я ей и дрова смотрю, и печь проверяю. Она же сама понимает, что одной тяжело.
Мужики закивали с пониманием. Кто-то сказал: «Ну молодцы, помогаете». Геннадий принял это с достоинством.
Я заварила дома чефир, вышла на крыльцо и долго смотрела на баню.
Дрова к бане я колю сама с тех пор, как стала жить одна. Печь проверяла в последний раз печник Степан из соседнего Озерца — я его вызывала и платила. Геннадий ни разу не поднял у моей бани ни полена.
Клавдия зашла ко мне вечером, присела у стола.
— Слышала? — спросила она.
— Слышала.
Клавдия помолчала, потом сказала осторожно:
— Он и раньше так говорил. Что ты без них бы пропала.
Я смотрела в окно на баню — сруб потемнел за годы, конёк немного просел с одной стороны, надо бы поправить. Я помнила, как мы с братом его поднимали, как он ругался на жаре, как я подавала ему доски снизу.
— Ясно, — сказала я.
Клавдия ушла, я ещё посидела на крыльце. Думала про «без нас бы не справлялась». Семь лет баня открыта для них каждую субботу. Семь лет Вера уходит домой с порозовевшим лицом. Семь лет Геннадий парится моим паром, хлещется моим веником, пьёт квас, который я ставлю в предбаннике.
И рассказывает соседям, что помогает мне.
В следующую субботу они пришли в половине шестого, как обычно. Геннадий — впереди, Вера — чуть сзади, с тазиком и полотенцами.
Я вышла на крыльцо.
— Тоня, — сказал Геннадий привычно, — мы пришли.
— Вижу, — сказала я. — Баня сегодня закрыта.
Он удивился — по-настоящему, не притворно.
— Как закрыта? Суббота же.
— Закрыта, — повторила я. — Мне надо трубу в парной смотреть, там подтекает. Не протоплена.
Он посмотрел на трубу. Из трубы шёл дым — я топила с трёх часов, баня была готова. Он это видел.
— Тоня, — начал он.
— Гена, — перебила я, — я слышала, что ты говорил на празднике. Про дрова и про то, что я без вас не справляюсь.
Он помолчал. Потом сказал примирительно:
— Ну я же добром, чего ты.
— Я понимаю, — сказала я. — Но баня закрыта.
Вера стояла чуть в стороне, держала тазик двумя руками, смотрела мимо меня. Жевала губу.
Геннадий развернулся и пошёл домой. Берцы его стучали по сухой земле резко и часто. Вера постояла секунду, потом тихо сказала:
— Тонь, извини.
И пошла следом.
Я зашла в баню, поддала на камни, села на нижнюю полку. Пар поднялся горячий, плотный, запах берёзы и разогретого дерева. Сидела долго, слушала, как потрескивает печь.
Геннадий перестал здороваться — отворачивался, делал вид, что не замечает. Клавдия передавала, что он рассказывает: Тонька совсем одичала, живёт бирючкой, людей сторонится. Я не спорила.
Вера иногда мелькала у своего огорода. Мы кивали друг другу через дорогу — коротко, без лишнего. Однажды она ехала в автобусе с большим тазом и полотенцами — в районе есть общественная баня, платная, каждую пятницу туда возят желающих. Автобус маленький, неудобный, дорога разбитая.
Я видела её в окно и потом долго думала.
Может, стоило просто поговорить с Геннадием напрямую, без крайностей. Может, надо было сказать при людях — не ты мне помогаешь, а я тебе. Может, ради Веры стоило ещё потерпеть.
Но потом вспоминала её лицо после бани — то, расслабленное, чуть живое — и его голос на празднике: «без нас бы не справлялась».
И понимала, что потерпеть ещё — это значит, что так и будет продолжаться.
А это уже совсем другая история.