— Оксана с мальчишками приедет в субботу, — сказал Толик и положил телефон экраном вниз. — На всё лето, как обычно.
Я мыла клубнику в дуршлаге под холодной водой. Не обернулась.
— Куда приедет?
— Ну на дачу. Куда ещё.
Дача была моя. Шесть соток в Приморском, под Самарой, с домиком в две комнаты и верандой, которую мы с Толиком обшивали вагонкой сами, своими руками, в первое лето после свадьбы. Купила я её до брака — на деньги, которые остались от продажи бабушкиной квартиры в Чапаевске. Толик про это знал. Оксана, золовка, кажется, не знала или предпочитала не знать.
Я выключила воду. Поставила дуршлаг на стол.
— На всё лето, — повторила я. Не вопрос. Просто чтобы услышать вслух.
— Ну а что, ей одной с двумя в городе сидеть? Тут хоть воздух, ягоды. Дети же.
Дети. Этим словом у нас в семье объяснялось всё. Им можно было затопить чужую дачу на три месяца, перекопать чужие грядки, занять чужую спальню — лишь бы произнести «дети», и любой вопрос закрывался сам собой. Я кивнула и стала перебирать клубнику дальше. Это был восьмой год. Я уже знала, как всё будет.
Первый раз Оксана привезла мальчишек девять лет назад. Старшему было четыре, младшему — год с небольшим. Приехала на три дня, «передохнуть от города», осталась на две недели. Я тогда не сказала ничего. Мне казалось — ну родня же, ну лето, ну неудобно отказывать.
Работала я нормировщицей на кабельном заводе. Считала, сколько времени положено на операцию, сколько на простой, сколько человеку причитается. Цифры я любила. Они не обижались и не объясняли, что «семья — это семья».
В то первое лето Оксана перебрала мою рассаду — помидоры пересадила «как правильнее», половина не прижилась. Сварила варенье из моей вишни и увезла шесть банок в город. Я смолчала. Себе сказала: один раз, бывает.
Второе лето она приехала уже в начале июня. С коляской, с сумками, с мужем, который выгрузил всё и уехал обратно — у него были дела. Дела у него были всегда, когда речь заходила о том, чтобы что-то делать.
К пятому году у Оксаны на моей веранде стоял её собственный шкафчик с её посудой. К шестому — она вешала бельё на мои верёвки и снимала мои простыни, если ей нужно было место. К седьмому я уже не сажала помидоры там, где удобно мне. Я сажала там, где они не мешали мальчишкам гонять мяч.
Толик на всё это говорил одно:
— Ну сестра же. Ну дети.
Я записывала расходы на воду, на электричество, на удобрения. Не для скандала — просто привычка нормировщицы. К концу седьмого лета у меня была тетрадь. Я её никому не показывала.
На заводе про мою дачу знали все. В обед девочки из планового спрашивали, как урожай, я отвечала, а сама думала — какой урожай, если половину увозят в город банками. Раз начальница смены, Тамара, послушала мои рассказы и сказала:
— Галь, а чего ты её вообще пускаешь? Дача-то твоя.
— Ну родня же, — ответила я.
— Родня. — Тамара хмыкнула. — У меня тоже родня. Только на свою дачу я родню пускаю, когда сама позову. А не когда они с коляской на пороге.
Я тогда отмахнулась. Подумала: легко советовать, когда у тебя самой свекровь за триста километров. У меня же всё рядом — сестра мужа, мальчишки, общие праздники. Скажешь слово — и разрушишь что-то, чего потом не склеить.
Я ещё не понимала, что разрушать давно нечего. Склеивала я одна, с одной стороны, а с другой просто брали готовое.
На восьмой год Оксана решила, что веранду надо застеклить.
— Тут же дети, Галь, — сказала она мне в трубку. Не спросила — сообщила. — Сквозит. Толик сказал, вы как раз собирались.
Толик ничего такого мне не говорил. Я положила трубку и пошла на кухню, где он чинил кран.
— Мы собирались стеклить веранду?
— Ну Оксанка говорит, дети мёрзнут по утрам. — Он не поднял головы из-под раковины. — Чего такого. Стекло копейки стоят.
— Стекло — моё. Веранда — моя.
— Ну вот опять ты со своим «моя».
Он вылез из-под раковины, вытер руки о тряпку. Посмотрел на меня так, будто это я привезла на лето двоих чужих детей и потребовала переделать чужой дом.
— Это же мелочь, — сказал он. — Зачем из всего делать историю.
Мелочь. Я кивнула. У меня уже копилось много мелочей — целая тетрадь мелочей. Просто Толик в неё не заглядывал. Да и я не звала — знала наперёд, что услышу: «Ну сестра же. Ну дети. Чего ты считаешь».
Веранду в тот год так и не застеклили — деньги ушли на ремонт Оксаниной машины, который мы с Толиком оплатили «в долг». Долг, разумеется, остался долгом только на словах. В тетради он стал ещё одной строчкой.
А потом было то воскресенье в конце августа восьмого года.
У меня день рождения. Я накрыла на веранде — салаты, курица, тот самый пирог с вишней, который я пеку раз в год и которым горжусь. Пришли соседи, пришла моя сестра с мужем. Оксана с мальчишками была, само собой — она в тот август ещё не уехала.
И вот сидим мы за столом, и Оксана, разливая чай, говорит соседке — громко, чтобы все слышали:
— Это вообще-то наша семейная дача. Тут моё детство прошло.
Я держала нож, которым резала пирог. Положила его на блюдо. Соседка, Нина Сергеевна, посмотрела на меня — она-то знала, чья это дача. Все знали. Кроме, кажется, самой Оксаны.
— Тут отец наш беседку ставил, — продолжала Оксана. — Помнишь, Толь?
— Помню, — сказал Толик.
Беседку ставил мой отец. Через год после того, как я купила участок. Толиков отец до Приморского вообще ни разу не доехал — у него была своя дача под Тольятти.
Нина Сергеевна открыла было рот — хотела, видно, поправить. Я качнула головой: не надо. Она поняла, замолчала, потянулась за салатом. Хороший она человек, Нина Сергеевна. Чужого не любит, но и в чужую семью не лезет.
Я разрезала пирог. Раздала тарелки. Себе взяла последний кусок — горбушку с краю, где меньше вишни. За забором соседский пёс лаял на велосипедиста.
В тот вечер я ничего не сказала. Сидела, улыбалась гостям, подливала чай, а Оксана рассказывала моей сестре, как «они тут каждое лето всей семьёй». Сестра косилась на меня. Я молчала. Мыла потом посуду до полуночи, пока Оксана укладывала мальчишек в моей спальне, потому что в их комнате было душно.
Это была моя ошибка. Восемь лет молчания. Я промолчала тогда, на дне рождения, когда надо было сказать спокойно и при всех: дача моя, документы у меня, и хватит. Не сказала — испугалась испортить себе праздник. Назвала это себе прямо, без жалости к себе: струсила. Восемь лет копила тетрадь вместо одного короткого слова.
Зимой я съездила в МФЦ. Не из мести — просто привести бумаги в порядок, я давно собиралась. Заказала свежую выписку из ЕГРН. Заодно уточнила у знакомого юриста, Лены, с которой мы вместе на завод когда-то устраивались, а она потом ушла в юрфак.
— Галь, тут и уточнять нечего, — сказала Лена, глядя в выписку. — Собственник один. Ты. Куплено до брака, на твои деньги — даже при разводе это не делится. А родня мужа вообще никаким боком. Они гости. Гости, которых ты можешь не пускать.
— А если Толик скажет, что это семейное?
— Пусть говорит. Семейное — это вон, борщ на кухне. А недвижимость — это строчка в реестре. — Лена постучала пальцем по листу. — Тут одна фамилия. Твоя.
— А мальчишки? Они-то ни при чём.
— Мальчишки ни при чём, — кивнула Лена. — Но и не твоя забота, где им проводить лето. У них мать есть. И отец. И две бабушки, как я понимаю. Ты им не нанималась дачу держать.
Я убрала выписку в папку. Папку — на верхнюю полку в шкафу, в городской квартире, между техпаспортом на стиральную машину и старыми квитанциями.
Думала: может, и не пригодится. Может, в этом году само как-то рассосётся, и не придётся ничего доставать с полки.
Не само.
В мае Толик снова положил телефон экраном вниз и сказал про субботу. Про «на всё лето, как обычно».
— Оксана спрашивает, можно ли в этот раз пораньше, — добавил он. — С середины мая. У старшего каникулы.
— Нет, — сказала я.
Толик посмотрел на меня. Так смотрят, когда слышат знакомое слово на незнакомом языке.
— Чего нет?
— Нельзя пораньше. И на всё лето нельзя.
— Галь, ну ты чего. Опять начинается.
— Ничего не начинается. — Я закрыла дуршлаг полотенцем. — Заканчивается.
Он не понял. Махнул рукой, ушёл смотреть телевизор, сделал звук чуть громче. Решил, наверное, что это обычное — поворчу и открою ворота, как все восемь лет.
Оксана приехала в субботу. Без звонка — она никогда не звонила, зачем звонить на «семейную дачу». Я услышала, как машина остановилась у калитки, как хлопнули дверцы, как мальчишки сразу побежали к старой яблоне.
Калитка была заперта. Изнутри, на новый засов, который я поставила в апреле сама — небольшой, аккуратный, я даже покрасила его в зелёный, под цвет забора.
— Галь? — Оксана подёргала калитку. — Галь, открой, мы приехали. Чего заперлась-то?
Я вышла на крыльцо. Вытерла руки о фартук — я как раз чистила первую редиску с грядки.
— Здравствуй, Оксана.
— Ты чего, открывай. Дети с дороги, есть хотят.
Я подошла к калитке. Не открыла. Стояла по свою сторону забора и смотрела на золовку через штакетник.
— В этом году нет, — сказала я.
— Что значит нет? — Оксана засмеялась, будто я пошутила. — Это наша дача, Галь. Ты что, белены объелась?
Я молчала. Где-то за спиной, в доме, тикали часы на веранде — те самые, с гирьками, бабушкины. Младший Оксанин держался за её руку и смотрел на меня снизу вверх, не понимая.
— Дети же! — Оксана повысила голос. — Им куда теперь? Ты о детях подумала?
Я подумала. Я восемь лет только о её детях и думала — где им спать, чем их кормить, куда деть мою рассаду, чтобы они не вытоптали. О своём огороде, о своём отпуске, о своём дне рождения я думала во вторую очередь, если оставалось время.
— Подумала, — сказала я. — В городе у вас квартира. Доедете.
— Толя! — крикнула Оксана в сторону машины, хотя Толик был в городе. По привычке крикнула, как звала его всё детство. — Толя, она нас не пускает!
— Толика тут нет, — сказала я. — И в этом году не будет — детей на лето.
Толик приехал к вечеру. Оксана с мальчишками сидела у соседей, Нины Сергеевны, — та их пожалела, напоила чаем. Толик влетел во двор — калитку я ему открыла — красный, злой.
— Ты совсем? — начал он с порога. — Сестру с детьми за ворота! Что люди скажут!
— Толик, — сказала я. — Сядь.
Он не сел. Стоял посреди веранды, той самой, которую мы обшивали вместе девять лет назад.
— Это семейная дача. Тут все летом. Так было всегда!
— Не всегда. Восемь лет. И всегда — за мой счёт.
— Опять деньги! Вечно ты со своими…
Я не дала договорить. Достала из сумки папку. Открыла. Положила на стол выписку из ЕГРН — лицом к нему, чтобы читал сам.
— Что это? — Толик не взял лист.
— Это собственник дачи. Прочитай.
Он наклонился. Читал медленно, как читают то, что давно знают, но не хотят признавать. Одна строка. Одна фамилия. Моя — девичья, та, что была до него и осталась в реестре.
— Ну и что, — сказал он наконец. Тише. — Я и так знал, что твоя.
— Знал, — согласилась я. — А Оксане говорил, что семейная.
Он не ответил. Сел наконец. Смотрел не на меня — на выписку, на четыре цифры кадастрового номера, будто там было что-то ещё, кроме того, что и так все восемь лет лежало на верхней полке.
— И что теперь, — сказал он. — Сестре куда?
— У сестры есть квартира. И муж с машиной. И, кажется, дача его родителей под Тольятти. — Я закрыла папку. — Пусть едут туда. Там тоже воздух.
Толик молчал долго. Потом сказал — не зло, скорее растерянно:
— Она же привыкла. Девять лет ездит.
— Привыкла, — согласилась я. — Я тоже привыкла. Что меня не спрашивают.
Он хотел что-то ответить, но не нашёл. За окном Оксана грузила мальчишек обратно в машину — я слышала, как она хлопает дверцами, резко, обиженно. Хлопнула напоследок калиткой — той самой, с зелёным засовом. Уехала, не зайдя.
Лето я провела на даче одна. Толик первые недели ночевал в городе, демонстративно. Потом стал приезжать на выходные — сначала молча, потом разговаривать. Про Оксану мы не говорили. Один раз только, в июле, он сказал, перекладывая вилку с места на место за ужином:
— Ты могла бы помягче.
— Восемь лет было помягче, — сказала я. — Не работало.
Он подумал. Посмотрел на грядки за окном — там росли помидоры, посаженные там, где удобно мне.
— Веранду-то застеклим? — спросил вдруг.
— Застеклим, — сказала я. — Перед холодами.
Оксана за всё лето позвонила один раз — Толику, не мне. Он вышел с телефоном на улицу, говорил недолго, вернулся хмурый. Что она ему сказала, я не спрашивала. По его лицу было ясно: про дачу — больше ни слова. Видимо, кто-то ей всё-таки объяснил, что за фамилия стоит в реестре. Может, муж. Может, сама догадалась, когда не нашлось, кого ещё позвать на помощь.
Тетрадь с расходами я не выбросила. Но и не открывала больше — незачем. Считать стало нечего.
Выписка лежит на верхней полке, в папке, между техпаспортом и квитанциями. Одна фамилия. Засов на калитке я так и не перекрасила — зелёный, под цвет забора. Открываю его теперь сама, кому захочу.
