— Катя, ты только не нервничай.
У меня сразу заныло под ребрами. После таких слов торт обычно режут уже на нерве.
Я стояла у входа в маленькое кафе возле автовокзала и держала в руках коробку с пирожными, потому что наш заказ почему-то забыли вынести на стол. За стеклом висели шарики: синие, серебряные, белые.
Артему исполнялось восемнадцать.
Я десять лет ждала этого дня и десять лет его боялась. Смешно, правда? Женщина сорока пяти лет боится дня рождения парня, который выше нее на голову, бреется через раз, ест за троих и умеет чинить розетки лучше любого вызванного мастера.
Я боялась не восемнадцати лет, а того, что в какой-то момент кто-нибудь чужой войдет и скажет: "Ну все, спасибо, дальше мы сами".
И вот моя соседка Люба, которая вызвалась помочь с салатами, высунулась из зала с таким лицом, будто у нас не гость пришел, а потолок протек над селедкой под шубой.
— Катя, ты только не нервничай, — повторила она тише. — Там Инна.
Коробка с пирожными чуть не поехала у меня из рук.
— Какая Инна?
Глупый вопрос. У нас в семье Инна была одна. Моя младшая сестра. Родная мать Артема. Женщина, которую я помнила так: десять лет назад она привела ко мне восьмилетнего мальчика с пакетом сменки, красными ушами и фразой: "Катюш, я на пару недель, мне нужно устроиться".
Пара недель у Инны всегда была растяжимым понятием. Она могла уйти за хлебом и вернуться к ужину у подруги через два дня, потому что у нее закружилась жизнь. Но десять лет это уже не задержка. За эти десять лет Артем вырос, а Инна пришла на его день рождения без приглашения.
Я поставила коробку на подоконник. Пирожные внутри тихо стукнулись друг о друга.
— Где она?
— У стола стоит. С цветами. И с пакетом. Красивым таким, с ленточкой.
На слове "ленточкой" Люба скривилась.
Я вошла в зал.
Артем сидел во главе стола. На нем была новая рубашка, которую мы выбирали три вечера. Он говорил, что голубая слишком парадная, белая как на последний звонок, черная как у официанта. В итоге взяли темно-зеленую, и она ему очень шла. Волосы он уложил гелем, но один упрямый вихор все равно торчал на макушке. Этот вихор я знала с детства. Он торчал, когда Артем спал с температурой. Торчал, когда он в третьем классе рыдал над задачей про бассейны. Торчал, когда в четырнадцать лет он хлопал дверью и заявлял, что я ему никто.
Теперь напротив этого вихра стояла Инна.
Моя сестра почти не изменилась. Нет, годы, конечно, прошлись и по ней. У глаз появились тонкие лучики, на шее кожа уже не девичья, в волосах чужой дорогой цвет. Но в целом Инна оставалась Инной. Тонкая, собранная, с аккуратными ногтями, в бежевом пальто. Пальто было слишком светлым для наших мартовских луж. В руках у нее были белые хризантемы, ровные, холодные, будто их только что достали из витрины.
— Здравствуй, Катя, — сказала она.
Как будто мы вчера расстались у подъезда.
Я посмотрела сначала на нее, потом на Артема. Он уже встал. Лицо у него было взрослое и детское одновременно. Таким оно бывало, когда он получал двойку и пытался решить, признаться сразу или дождаться, пока я сама узнаю.
— Инна, — сказала я. — Вот так сюрприз. У нас, правда, праздник, а не передача Жди меня, но проходи уж.
Люба за моей спиной шумно вдохнула. Саша, наш двоюродный брат, перестал накладывать себе салат. Даже маленькая Машка, дочь моей подруги, перестала ковырять вилкой огурец.
Инна улыбнулась. Не обиделась. Или сделала вид, что не обиделась. У нее всегда был талант проходить сквозь чужие замечания, как через туман.
— Я знаю, что неожиданно, — сказала она. — Но сегодня такой день. Я не могла не прийти.
Я чуть не спросила: а первые десять таких дней могла? Девятый день рождения, десятый, одиннадцатый, когда Артем надел колпак и весь вечер ждал, что мама хотя бы позвонит? Двенадцатый, когда он сказал, что ему все равно, и потом до ночи сидел на кухне? Тринадцатый, когда он уже не ждал, и это было хуже всего?
Но я промолчала.
Потому что Артем смотрел на нее.
Не на меня. На нее.
Он смотрел на нее не моргая, будто боялся пропустить хоть слово.
— Привет, — сказал он.
Голос у него сел.
Инна протянула цветы.
— С днем рождения, сынок.
После слова "сынок" за столом стало тише.
Артем взял цветы. Неловко, двумя руками.
— Спасибо.
И все. Все наши родственники, соседи, друзья, все люди, которые видели, как я бегала по поликлиникам, собирала деньги на форму, спорила с учителями, вытаскивала его из подростковых обид, вдруг стали смотреть в тарелки. Никто не хотел встречаться с нами глазами.
Я подошла к свободному стулу.
— Садись, Инна. Раз пришла. Только торт мы еще не резали, так что ты почти вовремя. Всего-то лет на десять позже, но к сладкому успела.
— Катя, — тихо сказал Артем.
И вот это меня кольнуло сильнее, чем появление Инны.
Не потому что он за нее вступился, а потому что он сказал это устало и почти взрослым тоном.
Инна села рядом с ним. Не рядом со мной, конечно. Поставила пакет на пол, поправила волосы.
— Я не хочу портить праздник, — сказала она.
— Тогда у нас уже есть общее желание, — ответила я.
Люба кашлянула в салфетку.
Праздник продолжился. Дядя Саша произнес тост про мужчину в доме, хотя Артем всегда фыркал от таких слов. Моя подруга Света пожелала ему поступить туда, куда сердце велит, а не куда тетя Катя считает разумным. Все засмеялись, я тоже, потому что да, я считала разумным нормальную профессию, где руки не дрожат от безденежья.
Инна сидела спокойно. Смотрела на Артема так, будто пыталась запомнить его уже взрослым и одновременно найти в нем того мальчика, которого когда-то привела ко мне. Иногда она задавала вопросы:
— Куда поступать думаешь?
— В колледж сначала. Потом посмотрю.
— А почему не сразу в институт?
Я услышала, как у Артема щелкнула ложка о тарелку.
— Потому что так решили.
— Кто решил? — мягко спросила Инна.
Я подняла глаза. У меня сразу напряглась спина.
Артем пожал плечами.
— Я решил. С Катей обсуждали.
Инна кивнула, но я увидела, как она отметила это Катей. Не мамой. Не тетей. Катей.
Он звал меня Катей с пятнадцати лет. До этого звал тетей Катей. Мама у него была одна, даже если отсутствовала. Я не поправляла его.
Когда вынесли торт, свечи никак не хотели загораться. Зажигалка у официанта щелкала и плевалась искрами. Артем смеялся, а я держала бумажную салфетку, чтобы воск не капал на скатерть. Инна достала из сумочки красивую тонкую зажигалку.
— Дай я.
Свечи вспыхнули одна за другой. Восемнадцать маленьких огоньков. Артем наклонился, на секунду закрыл глаза.
Я вдруг вспомнила его первый день у меня.
Тогда был ноябрь. Сырой, липкий, с серым снегом у подъезда. Инна привела его вечером. У мальчика был рюкзак с оторванной лямкой и куртка не по погоде. Он стоял на коврике и смотрел на мои тапочки. Не на меня. На тапочки.
— Катюш, — шептала Инна на кухне, пока он сидел в комнате. — Я не справляюсь. Мне работу предложили. Надо поехать. Ну что ты смотришь? Это временно. Ты же умеешь. У тебя все правильно.
Я тогда работала в бухгалтерии при строительной фирме. Зарплата была обычная. Жила одна, потому что мой брак закончился тихо и некрасиво: муж ушел не к другой даже, а просто из нашей жизни, будто из душной комнаты. Детей у нас не было. И вот появился Артем.
Первые месяцы я думала, что правда временно. Покупала ему носки, потому что старые были все в катышках. Учила мыть чашку сразу, а не когда на ней поселится новая цивилизация. Ходила в школу. Слушала от учительницы, что мальчик способный, но замкнутый. Звонила Инне.
Инна сначала брала трубку.
— Я скоро, Катюш. У меня все налаживается.
Приезжала пару раз.
Потом писала коротко.
Потом поздравляла смайликом.
Потом пропала.
Не совсем, конечно. В наше время человек редко пропадает совсем. То кто-то видел ее в областном центре, то тетя Валя слышала, что она вышла замуж, то знакомая знакомой передавала, что у Инны новая жизнь. А старая, значит, стояла у меня в прихожей и не умела завязывать шарф.
Свечи погасли с одного выдоха.
Все захлопали. Я хлопала тоже. Горло сжало так, что я боялась открыть рот.
После торта Инна встала.
— Артем, можно тебя на минуту?
Зал сразу стих. Даже музыка из старой колонки у стойки стала слышнее: какая-то песня про любовь, которую официантка включила с телефона.
Артем посмотрел на меня.
Я могла сказать нет. Могла устроить маленькую, но яркую сцену. Могла напомнить, что минута у Инны часто длится годами. Но передо мной сидел уже не восьмилетний мальчик. Ему исполнилось восемнадцать. Я прикусила язык: ему уже восемнадцать.
— Идите, — сказала я. — Только куртку надень, там у входа тянет.
— Я не ребенок.
— Вот именно. Взрослые тоже простужаются, просто делают это с большим достоинством.
Он все-таки взял куртку.
Они вышли в холл. Через стеклянную перегородку я видела их силуэты. Инна говорила много, руками почти не махала, только пальцами трогала ремешок сумки. Артем стоял, опустив голову. Потом поднял. Потом посмотрел в сторону зала, но не на меня, а куда-то мимо.
Люба подсела ко мне.
— Ты держишься?
— Нет, — честно сказала я.
— Может, выйти?
— Зачем? Чтобы они подумали, что я подслушиваю?
Люба вздохнула.
— Вот ведь явилась. Сын вырос, можно и мамой побыть.
Я тихо засмеялась. Смех получился сухой.
— Да. Растить не надо, можно сразу обнимать взрослого.
Смешно было только словами. Внутри у меня все съежилось.
Они вернулись минут через пятнадцать. Артем был бледный, но спокойный. Инна — наоборот, оживленная.
— Катя, — сказала она, — нам нужно поговорить. Не сейчас, конечно. Но нужно.
— Нам с тобой много лет нужно было поговорить, — ответила я. — Видишь, как удобно, накопилось.
Артем сел и до конца вечера почти не ел. Когда гости начали расходиться, он помогал собирать пакеты, складывал контейнеры с остатками еды, благодарил всех. Инна не уходила. Стояла у окна, будто ждала своего законного места в финальной сцене.
На улице темнело. Снег у обочины стал серым, машины шлепали по лужам. Мы с Артемом вынесли пакеты к такси. Он молчал. Я тоже. Иногда молчание — единственный способ не сказать лишнего.
Инна подошла уже у дверей машины.
— Артем, я завтра буду в городе. Давай встретимся. Поговорим нормально.
Он посмотрел на меня.
— Решай сам, — сказала я.
Господи, как трудно иногда произнести три слова. Проще мешок картошки на пятый этаж поднять.
— Давай, — сказал он Инне. — После обеда.
Она улыбнулась так, будто получила подарок.
— Я напишу адрес.
— У тебя мой номер есть? — спросил он.
— Теперь есть.
Домой мы ехали на такси. Водитель слушал радио, где бодрый мужчина рассказывал про пробки, хотя в нашем городке пробка бывает только у магазина перед Новым годом. Артем сидел рядом со мной на заднем сиденье, держал пакет с подарками на коленях. Хризантемы лежали сверху, белые головки качались на поворотах.
— Кать, — сказал он наконец.
— М?
— Ты злишься?
— Конечно.
Он вздохнул.
— На меня?
Я повернулась к нему.
— Нет. На тебя я боюсь злиться. Потому что если начну, то скажу что-нибудь несправедливое. А ты сегодня и так получил подарок с сюрпризом.
Он сжал ручки пакета.
— Она сказала, что хочет все исправить.
— Угу.
— И что раньше не могла.
Я посмотрела в окно. Мимо проплывали темные пятиэтажки, окна кухонь, чьи-то занавески, чужие ужины. Сколько таких окон я видела за десять лет, возвращаясь с родительских собраний, из аптек, с работы, из магазина, где считала, взять ли сыр или лучше курицу.
— Артем, — сказала я осторожно. — Я не знаю, что она могла, а что не могла. Я знаю только, что я видела. Она привела тебя ко мне и сказала, что это временно. Потом приезжала редко. Потом перестала. Все остальное она должна объяснять сама.
— Ты мне не рассказывала.
— Что?
— Ну... как было.
— А что бы это изменило в десять лет? В двенадцать? В пятнадцать, когда ты и так был готов обвинить меня в том, что я неправильно дышу на кухне?
Он чуть улыбнулся.
— Я не говорил такого.
— Зато смотрел выразительно.
Молчание стало мягче.
— Я хочу понять, — сказал он. — Не уйти. Не предать тебя. Просто понять.
Вот тут я чуть не расплакалась прямо в такси, между пакетом с салатом и чужим чехлом на сиденье. Но не стала. При нем — нет.
— Понимай, — сказала я. — Только не отдавай никому свою голову в аренду. Ни мне, ни ей.
На следующий день я проснулась в шесть, хотя был выходной. В шесть я уже лежала с открытыми глазами. На кухне было холодно. Я включила чайник, собрала со стола вчерашние пакеты, нашла в кармане фартука смятую салфетку с пятном крема.
Артем вышел около десяти. Лохматый, в спортивных штанах, уже не именинник, а обычный мой домашний парень, который пьет чай из самой большой кружки и оставляет ложку на столе, хотя рядом лежит блюдце.
— Во сколько встреча? — спросила я.
— В два. В гостинице у вокзала. Она там остановилась.
— Хочешь, я подвезу?
— Нет. Сам.
— Правильно. Восемнадцать же. Теперь сам решаешь, к кому ходить.
Он посмотрел на меня исподлобья.
— Кать.
— Молчу. Видишь, как я молчу? Просто образец выдержки.
Он сел напротив.
— Она предложила мне переехать к ней.
Чайник щелкнул слишком громко.
— Быстро женщина работает, — сказала я. — Вчера нашла сына, сегодня уже переезд.
— Она говорит, у нее возможностей больше. Работа, учеба. Она поможет. У нее квартира.
— А у меня, значит, сарай и перспективы в виде картофельного поля?
— Она не так сказала.
— Конечно. Вежливые люди редко говорят прямо: я пришла за готовым человеком, потому что младенцы плачут, школьники болеют, подростки хамят, а восемнадцатилетний уже сам носит сумки.
Артем опустил глаза.
Я тут же пожалела. Не потому что это было неправдой, а потому что правда иногда режет не того.
— Прости, — сказала я. — Это я не тебе.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь. И слава богу. Детям не надо понимать все, что взрослые натворили.
— Я уже не ребенок.
— Вот именно. Поэтому я и стараюсь не решать за тебя. Но мне страшно.
Он поднял голову.
Я редко говорила ему так прямо. Обычно пряталась за шутками, за делами, за словами надень шапку и убери обувь. А тут сидела перед ним в старом халате, с немытой чашкой в руках, и вдруг поняла: если я сейчас буду изображать железную тетку, он поверит. А мне не надо, чтобы он верил в мою железность. Я не железная. Я обычная.
— Я боюсь, что ей сейчас легче любить тебя, чем тогда, когда ты был маленький, — сказала я. — Сейчас ты уже сам носишь сумки и сам отвечаешь за свои документы.
Он долго молчал.
— А если она правда жалеет?
— Может, и жалеет.
— Тогда?
— Тогда ей придется жалеть не словами. А временем. Терпением. Готовностью слышать. И тем, что она не будет требовать у тебя сразу того места, которое пустовало не по твоей вине.
Он кивнул.
Потом ушел. Долго выбирал куртку, хотя куртка у него была одна нормальная и одна для дачи. Почистил ботинки. Проверил телефон. Я видела, как он волнуется, и не мешала.
Когда дверь закрылась, квартира стала слишком большой.
Я ходила из комнаты в комнату. Убирала то, что не требовало уборки. Сложила его подарки в угол. Поставила хризантемы в вазу. Они оказались крепкими, холодными на ощупь, с терпким запахом. Цветы от Инны стояли на моем столе, и в этом была такая наглость жизни, что я даже рассмеялась.
Потом достала старую коробку из шкафа.
В коробке лежали фотографии, открытки, школьные грамоты, его рисунок, где я была изображена с руками до пола и подписью тетя Катя готовит суп. Еще лежала записка, которую он оставил в восемь лет: "Я ушол гулять, буду скоро". Я тогда чуть с ума не сошла от этого "ушол", а теперь берегла бумажку как драгоценность.
Были снимки: Артем в смешной шапке с помпоном, Артем на линейке с букетом.
Я заставила себя закрыть коробку и убрала ее обратно. Не ему сейчас разбирать наши с Инной обиды.
Он вернулся ближе к шести.
Я услышала ключ в замке и по звуку поняла: один. Никого не привел. Снял обувь медленно, куртку повесил аккуратно, что само по себе было тревожным признаком.
— Чай? — спросила я из кухни.
— Давай.
Он сел. Лицо было уставшее, будто он не с матерью разговаривал, а мешки таскал.
— Ну? — не выдержала я.
— Она живет в другом городе. Про личную жизнь сказала коротко, мол не сложилось. Про семью говорила скупо.
Я кивнула. Не стала спрашивать подробности.
— Говорит, работает в сфере услуг. Жилье у нее есть. Показывала фотографии.
— И тебя туда зовет?
— Да. Говорит, я могу пока пожить у нее. Поступать там. Она поможет с работой. У нее знакомые.
— Знакомые — это замечательно. У нас тоже знакомые. Дядя Саша, например, знает всех, кто умеет пить чай на работе.
Артем усмехнулся, но сразу стал серьезным.
— Она сказала, будто ты не давала ей общаться.
Я поставила чашку на стол осторожно. Очень осторожно. Чтобы не стукнуть.
— Вот как.
— Я не поверил сразу.
— Спасибо.
— Кать.
— Что именно она сказала?
— Что ты обижалась. Что когда она звонила, ты говорила, что мне некогда. Что ты настроила меня против нее.
Я посмотрела на свои руки. Пальцы были красные от горячей воды и моющих средств. Ногти короткие, один сломан. У Инны вчера ногти были цвета пыльной розы.
— Она звонила, — сказала я. — Иногда. В первые годы. Я тебе говорила. Ты сам не всегда хотел подходить. Иногда хотел, а она обещала приехать и не приезжала. Потом я перестала заранее говорить, чтобы ты не ждал у окна. Это было. Если она считает это не давала общаться, пусть считает. Ей так, наверное, легче.
Артем молчал.
— Я могу показать старый телефон, — добавила я. — Если он еще включится. Там могли остаться старые сообщения, сами следы переписки, без того чтобы сейчас вытаскивать на стол чужие слова. Но я не хочу превращать нашу кухню в следствие. Я не прокурор. И ты не судья.
— Она плакала.
— Верю.
— Сказала, что много ошибок сделала.
— Хорошая фраза. Только что именно она сделала?
Он устало потер лицо.
— Я знал, что ты так скажешь.
— А ты хотел, чтобы я сказала: конечно, сынок, собирай чемодан, мать приехала, тетка свободна?
— Я не хотел тебя ранить.
— Ранил не ты.
Эти слова вырвались сами. Я пожалела, но было поздно. Он встал из-за стола, прошел к окну. За окном темнело, фонарь во дворе мигал, как всегда. Сосед снизу заводил машину, мотор кашлял и упрямился.
— Я не знаю, что делать, — сказал Артем.
— Не делай быстро.
— Она хочет ответ до конца недели.
Я подняла брови.
— А почему ей нужен ответ так быстро?
— Кать, ну...
— Нет, правда. Десять лет я жила с тем, что ее почти не было рядом, а теперь у нас дедлайн.
Он повернулся.
— Она говорит, ей тяжело приезжать туда-сюда. Что если начинать, надо начинать нормально.
— Нормально — это как? Собрать вещи и поехать к женщине, которую ты помнишь по нескольким мутным картинкам из детства?
— Она моя мать.
Вот оно.
Я почувствовала, как внутри все осело.
— Да, — сказала я. — Она твоя мать.
Он сразу понял, что сказал больно.
— Я не это имел в виду.
— А что?
— Что я имею право узнать ее.
— Имеешь.
— И не чувствовать себя за это виноватым.
Я закрыла глаза на секунду.
Он был прав.
— Имеешь, — повторила я. — Но и я имею право не притворяться, что мне все равно.
Мы стояли на кухне друг напротив друга. На столе стояли две чашки и сахарница с трещиной.
Потом Артем подошел и обнял меня.
Не как ребенок. Неловко, крепко, по-взрослому. Я уткнулась лбом ему в плечо и подумала, что он пахнет порошком, улицей и тем самым гелем для волос, который купил вчера.
— Я не уйду молча, — сказал он.
— Лучше вообще не уходи, — хотела сказать я.
Но сказала другое:
— Ты только смотри, куда идешь.
Следующие дни были странные. Инна писала ему часто. Телефон у Артема вспыхивал на столе, на подоконнике, на диване. Он то отвечал сразу, то откладывал. Иногда улыбался, иногда хмурился. Я делала вид, что не замечаю. Получалось плохо. Я вообще плохо изображаю равнодушие, особенно когда у меня из рук падает крышка от кастрюли каждый раз, как у него звенит сообщение.
Инна предложила встретиться еще раз, уже втроем. Я согласилась. Не потому что хотела. А потому что не хотела быть той, кто прячется.
Мы встретились в той же гостинице у вокзала, в кафе на первом этаже. Столы были круглые, стулья слишком легкие, будто их покупали для красоты, а не для людей.
Инна пришла первой. Сидела у окна, перед ней стоял капучино с рисунком сердечком. Я почему-то разозлилась на это сердечко. Ну правда, бывают детали, которые ни в чем не виноваты, но попадают под горячую руку.
— Спасибо, что пришли, — сказала Инна.
— Мы пунктуальные, — ответила я.
Артем тихо выдохнул.
Инна посмотрела на меня с усталостью.
— Катя, я понимаю твою обиду.
— Не надо ее понимать. Ее надо было предотвращать.
— Я была молодая.
— Тебе было двадцать семь.
— Для меня это было молодая. Я не справлялась. Я запуталась.
— А я, значит, была старейшина рода и специалист по чужим детям?
Она сжала чашку обеими руками.
— Ты всегда была сильнее.
— Моей силой удобно оправдываться, — сказала я.
— Инна, — сказал Артем. — Я пришел не слушать, кто сильнее. Я хочу понять, что ты хочешь сейчас.
Она повернулась к нему, сразу мягче.
— Я хочу быть рядом. Хочу помочь тебе. У меня правда есть возможность. Ты можешь переехать, посмотреть город, поступить там. Я не говорю, что все будет идеально. Но мы попробуем.
— А если я не перееду?
Пауза была короткая, но я ее услышала.
— Тогда будет сложнее, — сказала Инна.
— Что сложнее?
— Строить отношения на расстоянии.
— Можно созваниваться. Приезжать. Встречаться.
— Можно, конечно. Но это не то. Я хочу настоящего участия.
Я не удержалась:
— Начни с приездов и звонков, а не с переезда.
Инна резко посмотрела на меня.
— Ты боишься его отпустить.
— Конечно боюсь. Я нормальная. Я его с восьми лет растила, а не кактус на подоконнике.
— Вот именно. Ты привыкла, что он твой.
— А ты пришла проверить, не истек ли срок временного хранения?
Артем положил ладонь на стол.
— Хватит.
Мы обе замолчали. Он смотрел то на нее, то на меня, и в этот момент мне стало стыдно за то, как мы тянули его каждая в свою сторону.
— Я не вещь, — сказал он. — И не доказательство, что кто-то хорошая мать.
Инна побледнела.
— Я так не думаю.
— Не знаю. Может, не думаешь. Но ты говоришь так, будто мне надо быстро встроиться в твою жизнь. А у меня своя уже есть.
— Я хочу быть частью.
— Тогда и начни с части.
Инна отвернулась к окну. По стеклу ползла тонкая капля от тающего снега. На улице женщина в пуховике тащила ребенка за руку, ребенок упирался, потому что хотел наступить в лужу. Такая обычная картина, а мне вдруг стало щемяще больно. Инна этого с Артемом не проходила. Ни луж, ни истерик у магазина, ни родительских собраний, ни ночных температур. Она хотела сразу взрослого разговора за капучино.
— Я рассказывала о тебе, — тихо сказала она Артему. — Люди на работе знают, что у меня сын. Я показывала старые фотографии. Мне было стыдно говорить, что мы не общаемся.
Он внимательно посмотрел на нее.
— И теперь ты хочешь, чтобы им стало не стыдно?
— Нет. Я хочу исправить.
— Для меня или для них?
Инна открыла рот, но ответила не сразу.
— Для нас, — сказала она наконец.
Артем кивнул. Не согласился, просто услышал.
— Я не поеду, — сказал он.
Инна моргнула.
— Сейчас?
— Вообще. Пока не поеду. Я подам документы здесь, как планировал. Буду жить у Кати. Учиться. Работать, если получится. Ты можешь приезжать. Я могу приезжать к тебе на каникулы, если захочу. Мы можем говорить. Но я не буду переезжать, чтобы тебе было легче чувствовать себя мамой.
Я сидела тихо. Очень тихо. Даже дышала осторожно.
Инна смотрела на него молча и не сразу моргнула.
— Катя тебя настроила.
И вот тут Артем впервые рассердился. Лицо стало жестким.
— Нет. Катя как раз сказала решать самому. Это хуже, знаешь? Если бы она запрещала, мне было бы проще назло согласиться. А она не запретила.
Инна опустила глаза.
— Я не хотела так.
— Как?
— Чтобы ты выбирал.
— А ты что думала? Что придешь, и все обрадуются?
Она вдруг стала старше. Сразу. Пальцы на чашке дрогнули, губы сжались.
— Я думала, — сказала Инна, — что еще не поздно.
Артем ответил не сразу.
— Не поздно познакомиться. Поздно делать вид, что ничего не было.
У меня защипало глаза.
Инна кивнула. Маленьким, почти детским движением.
— Хорошо.
Мы вышли из гостиницы втроем, но уже не вместе. Инна остановилась у крыльца.
— Я уезжаю завтра, — сказала она. — Если ты захочешь, я напишу.
— Пиши, — сказал Артем. — Только не каждый час.
Она невольно улыбнулась.
— Ладно.
Потом посмотрела на меня.
— Катя...
Я ждала. Извинения? Обвинения? Просьбы? Я ждала и уже готовилась к любому повороту.
— Спасибо, — сказала она.
Позднее, неловкое, но сказанное.
— Не мне спасибо надо говорить, — ответила я. — Ему. За то, что вырос человеком, несмотря на наши взрослые таланты все усложнять.
Инна кивнула и ушла к остановке такси. Бежевое пальто быстро смешалось с серой улицей.
Мы с Артемом пошли домой пешком. До нашего дома было минут двадцать. Снег под ногами хрустел только местами, в основном чавкал. Мимо проехал автобус, обдал нас мокрым ветром. Артем сунул руки в карманы.
— Ты слышала? — спросил он.
— Что?
— Она сказала спасибо.
— Слышала. Даже не упала. Хотя могла бы для выразительности.
Он засмеялся. Настоящим смехом, впервые за эти дни.
Мы шли молча. У магазина он вдруг остановился.
— Купим хлеб?
— Дома есть.
— А батон?
— Тоже.
— Тогда пирожные?
— Вчерашних мало было?
— Вчерашние праздничные. А эти после войны.
— После какой войны?
— Семейной.
Я посмотрела на него и поняла: живем.
Мы купили два эклера и пакет молока. Продавщица пробила чек и подвинула к нам пакет. Дома Артем поставил чайник, сам достал тарелки и даже вытер стол. Я отметила это мысленно, чтобы потом при случае напомнить: умеешь же.
Вечером он зашел ко мне в комнату. Я сидела на кровати с той самой коробкой фотографий. Не удержалась, открыла снова.
— Можно? — спросил он.
Я подвинулась.
Он сел рядом. Мы перебирали снимки. Он смеялся над своей шапкой, морщился от фотографии с перевязанной рукой, удивлялся, какой был маленький.
— А это что? — он достал записку про ушол гулять.
— Документ эпохи. Орфография авторская.
— Ты это хранила?
— Я много чего хранила.
Он долго крутил бумажку в руках.
— Кать.
— М?
— Я не называл тебя мамой.
Я почувствовала, как внутри снова напряглась та самая нитка.
— Не называл.
— Тебе было обидно?
Я могла соврать. Сказать: нет, что ты, главное, чтобы тебе было хорошо. Я уже почти сказала "нет", но не смогла.
— Иногда было, — сказала я. — Не всегда. Чаще я понимала. А иногда, особенно когда ты болел или когда мне в школе говорили ваша мама, а ты поправлял тетя, хотелось выйти в коридор и пнуть стену. Но стена была казенная, жалко.
Он тихо улыбнулся.
— Я не хотел тебя обижать.
— Знаю.
— Просто если бы назвал, как будто ее совсем нет.
— Знаю.
— А она была. Даже когда не было.
Она была и занимала место.
— Она была, — согласилась я.
Он положил записку обратно.
— Но ты все равно моя.
Я не ответила. Не смогла.
Он обнял меня за плечи.
— Ты моя семья, Кать.
Вот и все.