Ключ вошёл нормально, я почувствовала это сразу — он просто скользнул внутрь, как всегда. А вот не повернулся. Я подёргала, надавила, попробовала ещё раз, медленнее.
Замок был другой.
Я стояла на лестничной клетке с сумкой, в которой лежали банка мёда, домашнее печенье с орехами и новые тёплые носки — Лидочка всегда мёрзла, это с детства. Постояла, подумала: вдруг ошиблась этажом. Посмотрела на дверь. Нет, третий этаж, облупившаяся краска на наличнике, которую я сама отколупала ногтем лет двадцать назад, — всё правильно.
Позвонила в звонок. За дверью была тишина, потом шаги, потом голоса — несколько, значит, не одна.
Лидочка открыла с улыбкой, но улыбка осела раньше, чем она успела сказать «привет».
Квартиру мы с Геннадием получили, когда Кириллу было три года, а я была беременна Лидой. Большая, светлая, с широким подоконником на кухне, куда помещалось сразу три горшка с геранью. Геннадий умер, когда дети ещё учились — внезапно, по сердцу, в пятьдесят два. Я осталась одна, но не пропала: работала закройщицей в ателье, потом дома, шила на заказ, люди передавали друг другу номер телефона.
Кирилл выучился, женился, купил с женой комнату в коммуналке, потом двушку. Сам, без моей помощи, только поджав губы однажды сказал: «Мать, помочь не прошу, но ты же понимаешь, что нам тоже непросто». Я понимала.
Лида после института так и жила со мной — тихая, домашняя, на чужих людей смотрела осторожно. Я думала: куда она одна? Кирилл-то справится, у него Марина за спиной, они друг за друга. А Лидочка — как же она без жилья.
Оформила дарственную.
Кирилл узнал и замолчал на три недели. Потом позвонил — сухо, коротко:
— Ты решила, твоё право.
Больше к этому не возвращался. Но Марина с тех пор звонила мне реже, это я заметила.
Лида вскоре познакомилась с Антоном — высокий, неторопливый, говорил обстоятельно, всегда досказывал мысль до конца. Работал технологом на заводе, приходил усталый, но спокойный. Я думала: хороший человек. Лиде подходит.
Они решили делать ремонт. Понятно, молодые, хотят своё. Я переехала к подруге Зое, она давно звала, да и незачем мешать.
Впервые я что-то почувствовала, когда приехала через два месяца и не нашла бабушкиного угла.
У нас в семье всегда был угол — не религиозный, просто так сложилось: вышитый рушник, который мама делала сама, фотографии в рамках, маленькая полочка с чашкой, которую привёз отец из Ленинграда в шестьдесят восьмом году. Я берегла всё это, переносила с квартиры на квартиру. Этот угол висел над буфетом, я его видела каждый день.
Теперь там был белый прямоугольник свежей краски.
— Лидочка, а рушник где?
— Мам, ну он пыль собирал. Я убрала в шкаф, там не помнётся.
Голос у неё был мягкий, почти нежный — именно таким голосом она умела закрывать разговор.
Я кивнула и ничего не сказала.
Зоя — подруга мудрая, лишнего не говорит, но однажды вечером, когда мы сидели на кухне с чаем, она вдруг спросила:
— Ты к Лиде давно ездила?
— На прошлой неделе.
— И как тебя встретила?
Я помолчала.
— Нормально.
Зоя покивала, не стала продолжать. Но я весь вечер об этом думала. Что значит «нормально»? Это когда дочь открывает дверь, держится в дверном проёме, не говорит «проходи», а потом у неё на кухне ты сидишь как гостья, которую потерпят полчаса.
За шитьём думала об этом долго. Работаю я теперь дома — пальто, юбки, иногда что посложнее. Руки заняты, а голова сама себе работает. Нитка ложится стежок за стежком, и мысли так же — одна за другой, ровно.
Думала: но ведь это её квартира. Я сама отдала.
Только вот когда отдавала — не думала, что вместе с квартирой отдаю и право туда приходить.
Антон позвонил мне однажды сам. Неожиданно, просто набрал:
— Нина Васильевна, я вам скажу одну вещь, вы не обижайтесь только. Лида попросила меня не давать вам ключ от нового замка. Сказала, что вы можете прийти в любой момент, и ей это неудобно.
Я молчала.
— Я с ней не согласен, — добавил Антон. — Просто хочу, чтобы вы знали.
Он повесил трубку. Я сидела с телефоном и смотрела в стену.
Неудобно. Ей неудобно, что мать может прийти в квартиру, которую мать подарила.
В пятницу я взяла банку мёда, печенье, носки — и поехала. Без звонка, потому что позвони я заранее, Лида встретила бы меня с готовым лицом.
Она открыла — и я сразу увидела за её спиной чужие куртки на вешалке.
— Мам... привет. Мы не одни, у нас...
— Я вижу, — сказала я.
— Может, ты попозже? Мы тут...
Из комнаты выглянула незнакомая женщина, посмотрела на меня с вопросом. Лида чуть обернулась к ней и сказала — тем самым тихим, мягким голосом:
— Это мама. Она ненадолго.
Я пукнула, поставила сумку на пол и прошла в квартиру.
Лида что-то говорила за спиной, я не слушала. Прошла в комнату, которая раньше была гостиной, открыла низкий шкаф у стены. Хрусталь стоял там — дедовский, чешский, привезённый ещё в семидесятых: шесть бокалов, ваза с вытравленным узором, графин. Дед берёг его, доставал раз в год на Новый год, мыл сам, вытирал льняным полотенцем.
Я достала картонную коробку, которая лежала рядом, и начала складывать.
— Мам, ты что... — Лида остановилась в дверях. — Что ты делаешь?
— Забираю своё.
— Это в квартире...
— Это дедов хрусталь. Он не был частью квартиры, когда я оформляла дарственную. — Я завернула бокал в газету, уложила. — И рушник заберу. И фотографии, которые ты сняла. И чашку из Ленинграда, если ты её ещё не выкинула.
Гостьи стояли в коридоре. Я их не видела, но слышала тишину.
Лида тихо, уже не тем домашним голосом, а каким-то другим, незнакомым, спросила:
— Ты специально при людях?
Я застегнула коробку, подняла её и повернулась к ней.
— Лида, ты сменила замок и не дала мне ключ. Антон сказал мне об этом сам, потому что совесть у него есть. Ты убрала всё, что было моего и бабушкиного, и дедовского. И когда я пришла сейчас, ты сказала подруге: «Она ненадолго». Про мать. Вот что ты сказала.
Она молчала.
— Я подарила тебе квартиру, потому что думала: это моя дочь. Мне не нужна расписка. Думала — и так понятно.
Я взяла коробку и пошла к выходу.
У двери остановилась, не оборачиваясь.
— Я проконсультируюсь с юристом. Есть такая статья — об отмене дарения. Когда одариваемый причиняет вред дарителю. Я пока только узнаю, как это работает.
И вышла.
Юрист мне объяснил всё обстоятельно. Статья есть, случаи есть, но доказать — сложно, долго, нервно. Я слушала, кивала, платила за консультацию.
Лида позвонила через восемь дней. Голос был другой — не мягкий, не домашний, а напряжённый, как у человека, который всю неделю не спал.
— Мам, ты правда к юристу ходила?
— Ходила.
— И что он сказал?
Я помолчала.
— Что у меня есть варианты.
Она замолчала на долгую паузу, потом сказала:
— Приедешь в воскресенье? Я пироги сделаю.
Я не ответила сразу. Смотрела в окно, где Зоины голуби ходили по карнизу.
— Приеду, — сказала я наконец. — Только позвони сначала, предупреди. Мало ли — вдруг у тебя гости.
В воскресенье она встретила меня у двери, в руках был новый ключ.
Протянула молча.
Я взяла. Убрала в кошелёк. Прошла на кухню, где пироги стояли на решётке и пахло так, как пахло всегда, — тмином и горячим тестом.
Антон кивнул мне из-за стола. Я кивнула в ответ.
К юристу я больше не ходила. Но Лида об этом не знает. И, наверное, пусть пока не знает.