— Вера Павловна, у Леры сегодня насыщенная программа: сначала ЛФК, потом бассейн, потом иглотерапия, а после обеда и тихого часа ещё и массаж. Вы бы съездили домой, отдохнули, а то на вас лица нет. Не переживайте, она уже большая девочка, справится, — сиделка дочери Света тихо касается моего плеча и понимающе кивает.
Я соглашаюсь. Знаю, что после бассейна дочь будет без сил и сразу заснёт — дыхание станет ровным и глубоким, ресницы дрогнут и затихнут. То, что я буду сидеть рядом два часа, глядя в стену и прислушиваясь к каждому шороху за дверью, ей ничем не поможет. Только спину себе добью на этой узкой больничной койке.
— Позвоните мне, если что, хорошо? Я недалеко живу, сразу приеду.
— Всё будет хорошо, Вера Павловна, отдыхайте.
Выхожу из дверей реабилитационного центра. В лицо ударяет сырой ноябрьский ветер, пахнет мокрым асфальтом и бензином. Иду на парковку. Моя старенькая «Нива» — со сколами краски, в мелких царапинах, с потрескавшимся от времени рулём — сразу выделяется среди напомаженных иномарок и грозных джипов, но мне по барабану. Сажусь в свою рабочую лошадку, ключ в замке привычно дребезжит, мотор кашляет и оживает. Еду домой.
Сегодня суббота. Игнат должен был сменить меня ещё утром и быть с дочерью весь день, но у него, как по будильнику, срочные дела в офисе. Я осталась с Лерочкой вместо него и неожиданно получила этот такой нужный выходной. У Макара экскурсия школьная, сына до самого вечера дома не будет.
В голове крутятся обрывки планов: сейчас приеду — и уборкой займусь. Или котлет наверчу побольше, чтобы мои мужики не голодали. Или мясо запеку, с чесноком и розмарином, как любит Игнат. Надо ещё в душевой панели от налёта отчистить — который день собираюсь и всё руки не доходят.
А может, плюнуть на всё? Набрать полную ванну, бросить горсть крупной соли, залезть в горячую воду и просто лежать, слушая тишину. И поспать нормально на своей кровати. Не на больничной койке с продавленным матрасом, где просыпаешься с ощущением, что по спине проехал каток, а на своём широком, с мягким одеялом и подушкой, пахнущей домом. Которую неделю я не сплю по-человечески?
Подъезжаю к подъезду. Взгляд машинально цепляется за парковку, я вижу машину мужа. Его серебристый седан стоит на своём обычном месте, на стёклах мелкая морось. Странно. Он же сказал, что до самого вечера будет в офисе. Неужели освободился раньше? Тогда почему не позвонил? Почему не приехал в центр к Лере?
Поднимаюсь на наш этаж. Лифт привычно гудит и вздрагивает на стыках. Достаю ключ, вставляю в замочную скважину, поворачиваю. Дверь открывается мягко, почти беззвучно. В прихожей полумрак, но сразу бросается в глаза чужая ярко-розовая куртка на вешалке, кислотное пятно среди наших серых и чёрных пальто. Рядом висит кашемировое пальто Игната. Опускаю взгляд на обувную полку: его ботинки, мои тапки, сдвинутые в угол, и женские белые кроссовки. Аккуратные, чистые, явно не по погоде.
Что за…?
И в этот момент из глубины квартиры доносятся звуки. Узнаваемые до тошноты.
Глаза наливаются яростью мгновенно, как будто кто-то щёлкнул выключателем. В висках начинает стучать кровь. Как он посмел? В нашем доме? Сегодня? Пока я там…
Рывком расстёгиваю молнию на куртке, зубчики заедают, приходится дёрнуть сильнее. Стягиваю ботинки, даже не расшнуровывая, бросаю их прямо у порога. Сумка летит в угол на пуфик. Иду по коридору быстро, почти не дыша, звук собственных шагов тонет в учащающемся пошлёпывании из спальни.
— Ты совсем!
Врываюсь в спальню. Картинка отпечатывается в памяти моментально, как вспышка фотоаппарата: на нашей постели, на моём любимом бежевом покрывале, Игнат с какой-то молодой девицей. Ей лет двадцать от силы. Губищи накачанные, белые крашеные волосы. На лице ни грамма смущения, только досада, что помешали.
— Вера? Ты? Как? — Игнат вскакивает. Движения суетливые, но в глазах нет паники — только неудобство. Девица тянет на себя моё покрывало. Вот гады.
— Ты только успокойся, мы взрослые люди, давай поговорим без истерики, — Игнат натягивает брюки, делает шаг ко мне, пытается взять за локоть и вывести из спальни, видимо, для разговора.
— Не трогай меня! — отшатываюсь и не даю к себе прикоснуться, ладони ледяные, пальцы сжимаются в кулаки. — Забирай свою девку и валите оба отсюда. Живо!
— Вера, не кипятись, говорю, — его голос на удивление спокоен. Так спокоен, что у меня внутри что-то обрывается и холодеет. Это не испуг, не стыд. Это спокойствие человека, который давно всё для себя решил. — Пошли на кухню. Я давно хотел тебе сказать, но времени подходящего не было. А раз уж так вышло, то что теперь тянуть…
— Тянуть? Давно сказать? — мой голос срывается на хрип. — Ты вообще о чём?
— О нас, Вер, о нас. Мы же с тобой давно чужие. Ты после того, как с Леркой случилась беда, совсем перестала быть женой. Ты мать, сиделка, кухарка, уборщица… А мне ты времени совсем не уделяешь, — Игнат произносит это ровно, почти устало, как заученный текст. — Пришлось искать замену. Так что вот так.
— Да как ты смеешь мне сейчас это говорить? Ты ещё меня в этом обвиняешь? — внутри адская смесь ярости, обиды и непонимания.
Руки трясутся, в глазах застыли слёзы, но я не позволяю им пролиться. Не сейчас. Не при этой козе крашеной. Чтобы хоть как-то разрядиться, хватаю стоящую на прикроватной тумбочке вазу — тяжёлую, хрустальную, подарок его матери на свадьбу — и со всей дури кидаю её в стену. Попадаю в наше свадебное фото двадцатилетней давности. Стекло трескается и осыпается осколками на пол вместе с нашими улыбающимися лицами.
— Успокойся! — громкий рёв Игната немного остужает.
Он хватает меня за плечо — жёстко, до синяка — и тянет на кухню. Принудительно усаживает на стул, наливает в стакан воды, суёт мне в руки. Вода плещется через край, проливается мне на блузку.
— Вера, нас давно нет. Если тебе не хватало мозгов это понять, я не виноват. С Юлей у нас всё серьёзно, а с тобой мы будем разводиться. Прими как факт и не истери, — у меня в голове ничего не укладывается, такой хаос, что кажется будто всё это страшный сон, который закончится, стоит мне хорошенечко зажмуриться.
— Ты меняешь нашу семью на эту малолетку, она же тебе в дочери годится?
— Зато она меня любит и голова у неё совсем не болит! — добивает меня Игнат своей последней фразой.
Контрольный выстрел произведён, обратной дороги не будет.
— И давно это у тебя? — спрашиваю.
Голос чужой. Сухой. Как будто не я это сказала, а кто-то другой внутри меня — та, что ещё способна задавать вопросы, пока основная Вера сидит в ступоре и смотрит на мужчину, которого не узнаёт.
Игнат, видя, что я больше не кидаюсь посудой и не собираюсь бить стены, садится напротив. Закидывает ногу на ногу. Хозяин положения. Отец семейства.
— В прошлом месяце на корпоративе познакомились. И закрутилось, — он пожимает плечами, будто речь идёт о том, что он купил новый галстук или поменял шины на зимние. — Вер, так получилось. Это просто такой этап в нашей жизни. Его придётся пройти. Всё равно придётся.
Этап? Он называет это этапом?
Я смотрю на его рот, который произносит эти слова, и не верю своим ушам. Он говорит как те самые коучи из мотивирующих роликов, которые вещают с экранов телефонов: «просто идите и будет вам счастье».
В груди поднимается что-то горячее, солёное, едкое. Не слёзы — ярость. Такая густая, что её можно резать ножом. Меряю своего бывшего благоверного уничтожающим взглядом. Хочется плюнуть ему в лицо. Прямо сейчас. Прямо между глаз. Чтобы эта невозмутимость сползла вместе со слюной по его лицу.
— Как детям говорить будешь? — мой голос становится тише, это страшнее крика. — Уже придумал, как оправдываться? Или ляпнешь, что первое в голову придёт?
Я сама себя ненавижу за этот вопрос. Вера, ты вся до мозга костей мамашка. Тут муж с любовницей пойман на горяченьком, на твоей кровати, на твоём бежевом покрывале, а ты о детях думаешь. Вот дура-то. Вот идиотка.
— Ну, а что дети? — Игнат даже бровью не ведёт. — Я, между прочим, от детей не отказываюсь. Макар уже большой, поймёт папку. А Лера… Лере сейчас не я нужен.
Я замираю.
Смотрю на него вытаращенными глазами, и внутри меня что-то обрывается. Не сердце, какая-то другая струна, которую я не знала. Раньше она держала, а теперь она лопнула, и всё моё тело в один миг стало пустой раковиной, в которой остался только этот бешеный, невыносимый, почти животный звук.
Я хочу заорать. Не говорить — заорать. Так, чтобы у него в голове не пластиковые фразы всплывали, а нормальные мысли зарождались. Чтобы он услышал. Чтобы он почувствовал. Но горло перехватывает, и вместо крика выходит хриплый, сдавленный шёпот:
— Лерка о тебе постоянно спрашивает. Ей мало одного выходного с папой. Ей нужно больше. А ты… — я делаю вдох, глубокий, как перед прыжком в ледяную воду. — Ты сегодня променял дочь на эту… куклу силиконовую!
Слова выплёвываю, как косточки от вишни — жёстко, мелко, с ненавистью.
И в этот момент из спальни выходит она.
Полностью одетая. Джинсы-скинни, обтягивающие тощие ноги. Розовый полупрозрачный свитер, под которым угадывается лифчик — кружевной, наверное, дорогой. Волосы распущены по плечам, на лице — маска победительницы.
Она останавливается в дверях кухни, скрещивает руки на груди и смотрит на меня презрительно.
— На себя посмотри, корова старая, — голос у неё тонкий, противный, как комариный писк. — Если бы я была на месте Игната, то давно от тебя ушла.
Она говорит, и каждый звук врезается в меня, как гвоздь. Корова. Старая. Давно ушла.
— Пойдём, масик, — она тянет Игната за рукав. — Хватит с этой клушей общаться. Сама как-нибудь успокоится.
Клуша?
Я не помню, как встаю.
Не помню, как делаю три шага до прихожей.
Помню только, как земля уходит из-под ног, но не в обморок, нет. Наоборот. Внутри всё становится кристально чистым, холодным, сфокусированным. Как перед чертежом, который решит судьбу проекта. Только сейчас судьба не проект. Судьба — это удар.
Она не успевает моргнуть.
Моя ладонь врезается в её холёное накачанное силиконом лицо с такой силой, что звук получается плотным, хлёстким, как удар битой по мясу. Её голова дёргается вбок, и я вижу, как на белой коже проступает красное пятно — отпечаток моих пальцев.
Она визжит. По-настоящему визжит — высоко, тонко, как раненый зверёк.
Но я не останавливаюсь.
Хватаю её распущенные патлы в кулак — волосы скользкие, пахнут дешёвым шампунем — и тяну вниз. Она смешно растопыривает пальцы с длинными нарощенными когтями, царапает воздух, пытается уцепиться за косяк, за мою руку, за что угодно. Ноги у неё подкашиваются, она почти падает, и я наклоняюсь к самому её уху, чеканю каждое слово, чтобы дошло, чтобы запомнила на всю свою короткую глупую жизнь:
— Ещё хоть раз услышу хоть что-нибудь из твоего поганого рта в свою сторону, ты у меня раньше времени постареешь. Поняла?
— Масик! — орёт она на всю квартиру. — Она мне сейчас все волосы выдерет! Убери её от меня! Быстрее!
Я слышу её голос, но он где-то далеко, будто из-под воды. Краем глаза замечаю, что Игнат не торопится. Стоит, прислонившись плечом к косяку, и смотрит. С любопытством почти. Как будто это не его жена душит его любовницу, а плохой сериал по телевизору.
— Вер, кончай комедию ломать, — говорит он лениво. Подходит, берёт моё запястье и разжимает пальцы по одному. Я чувствую, как он давит на суставы — больно, расчётливо. Моя рука немеет, пальцы разжимаются сами собой. — Отпусти её. Успокойся.
Девка в испуганном шоке отскакивает к стене, трогает лицо, смотрит на меня округлившимися глазами. На щеке у неё уже проступает синяк — будет красоваться перед подружками, рассказывать, какая у масика бывшая ненормальная.
Игнат усмехается.
— Не ссорьтесь, девочки. Не в последний раз встречаемся. Нужно учиться вести себя прилично.
Он ржёт. Противно, горлом. Картина стычки его жены и любовницы его веселит. Ему смешно. Моя разрушенная жизнь для него — повод пошутить.
— Убирайся отсюда, — говорю я. — Убирайся, Игнат. Немедленно. Прямо сейчас. Живо!
Он ещё что-то говорит. Что-то про вещи, про документы, про то, что «я заеду на неделе». Застёгивает пальто медленно, не спеша, как будто у него полно времени. Шнурует ботинки. Юля жмётся к входной двери, косится на меня с ненавистью и страхом.
Я не слышу ни слова.
Внутри меня будто выключили звук. Я стою на пороге собственной квартиры, смотрю на чужую розовую куртку, которую сейчас натягивают на тощие плечи, и чувствую только одно.
Тяжёлое, ровное, глухое: развод.
Развод.
Развод.
Дверь закрывается.
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Развод в 42. Справимся без тебя", Саша Девятова ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.