— Если ты не подпишешь согласие на продажу дачи, я собираю чемодан и уезжаю жить к маме, — Миша выставил вперед подбородок, скопировав позу Наполеона перед Бородинским сражением, хотя в его случае фоном служил облупившийся холодильник.
Олеся даже ухом не повела. Она аккуратно, как заправский хирург, срезала хвостики у соленых огурцов, готовя заправку для винегрета. С Мишей они три дня назад отметили ровно двадцать лет со дня официального захода в загс под марш Мендельсона. За эти два десятка лет Олеся успела изучить мужа так, как смотрят старожилы на прогноз погоды: если Миша начинает говорить басом и выпячивать грудь, значит, опять начитался в интернете каких-то очередных великих истин.
— Прямо к Полине Платоновне? — Олеся бросила взгляд на кухонные часы. — Там как раз сейчас по телевизору сериал начинается про любовь и амнезию. Ты успеваешь к титрам. И чемодан, кстати, на антресолях, только там у него молния заедает.
— Я серьезно, Олеся! — Миша повысил голос на полтона, но тут же испуганно глянул в сторону коридора, откуда доносился мерный грохот компьютерной стрелялки. — Дача — это пассивный капитал. Она сжигает наши ресурсы. Мы платим за эту землю тридцать тысяч рублей в год взносов, а выхлоп какой? Две банки маринованных патиссонов и три ведра мелкой картошки, которую даже чистить стыдно?
— Зато картошка своя, без нитратов, — флегматично отозвалась Олеся, шинкуя свеклу. — И патиссоны ты зимой под запеченное мясо уплетал так, что за ушами трещало. Забыл?
— Это экономически нецелесообразно, — отрезал Миша. — Мама права, землю надо ликвидировать, пока за нее дают нормальные деньги. Нам нужно закрывать кредит за ремонт в ванной, Диана в институт поступает, там коммерция светит с ее баллами по обществознанию. А ты держишься за этот кусок глины с сорняками!
Конфликт назревал давно, примерно с первых чисел июня, когда установилась сорокаградусная жара, а на дачном участке под Наро-Фоминском приказал долго жить старый погружной насос «Малыш». Вместо того чтобы просто купить новый за четыре тысячи, Миша созвал семейный совет, на котором его мама, Полина Платоновна, царственно восседавшая на диване в парадном шелковом халате, вынесла вердикт: «Продать недвижимость. Вся эта земля — ярмо на шее моего сына». Ярмо, к слову, досталось Олесе от ее собственного деда, и Миша за двадцать лет забил там от силы три гвоздя, причем два из них — себе в палец.
Из коридора, шаркая шлепками, явилась восемнадцатилетняя Диана. Вид у нее был такой, словно она только что пережила трехлетнюю осаду. В руках девушка держала пустую чашку с засохшим ободком от кофе.
— Мам, а у нас есть что-то сладкое? — Диана уныло заглянула в хлебницу. — У меня от этого репетитора по истории скоро мозг через уши вытечет. Она требует, чтобы я наизусть знала все реформы Избранной рады. Зачем мне это на факультете дизайна?
— Конфеты в шкафу, за банкой с мукой, — не оборачиваясь, ответила Олеся. — И не трогай папины зефирины, он их на черный день прячет.
— Какой черный день, Олеся! — Миша снова пошел в атаку. — Черный день уже настал! Мы тонем в расходах! Диана, скажи матери, что дачу надо продавать. Мы купим тебе нормальный ноутбук для учебы, а не этот доисторический гроб, который гудит как пылесос «Ракета».
Диана, выудив из-за муки заветную конфету, равнодушно пожала плечами.
— Мне без разницы. Все равно там интернета нет, ловит только на березе у забора. И комары размером с лошадь. Я туда в прошлый раз поехала, меня так покусали, что лицо в объектив для паспорта не влезало.
— Вот! — победоносно вскинул палец Миша. — Глас народа! Поколение зумеров выбирает комфорт и цивилизацию!
— Поколение зумеров, — Олеся аккуратно вытерла нож полотенцем, — путает баклажан с кабачком и думает, что булки растут в супермаркете сразу в целлофане. Диана, если мы продадим дачу, ты в июле будешь сидеть в душной Москве на асфальте. Ступай учить свои реформы.
Диана вздохнула, прихватила еще две конфеты и испарилась так же тихо, как и появилась. Из большой комнаты донесся зычный крик пятнадцатилетнего Мирона:
— Ма, а где мои синие шорты? Мне на тренировку надо!
— В стиральной машине, Мирон! — крикнула Олеся. — Чистые, но мокрые. Повесь на балкон, через час высохнут, на улице майами-бич.
— Опять никакого порядка, — проворчал Миша, усаживаясь за стол и пододвигая к себе сахарницу. — Все кувырком. И с дачей этой так же. Я уже с риелтором поговорил, между прочим. Эдуард его зовут. Очень солидный молодой человек, в костюме-тройке в такую жару ходит. Он сказал, что наш участок сейчас на пике цены. Рядом трассу провели, место престижное. Мы за него можем три миллиона взять. Три, Олеся!
Олеся мысленно перевела три миллиона в мифические блага, которые рисовал в своем воображении муж. Половину, разумеется, сразу заберет Полина Платоновна — «на сохранение», под предлогом того, что молодые все растратят на ерунду. Остальное уйдет на закрытие мелких долгов и покупку какого-нибудь подержанного корейского автопрома, который начнет сыпаться через месяц после сделки. В итоге — ни денег, ни дедовского участка с вековыми антоновками, которые Олеся самолично окапывала каждую весну.
— Твой Эдуард в костюме-тройке пусть себе лоб расшибет, — спокойно сказала Олеся, раскладывая винегрет по салатникам. — Дача не продается. Это моя родовая память. Там дед Леня каждую досочку строгал.
— Твой дед Леня строгал ее в тысяча девятьсот семьдесят пятом году из того, что спер на стройке комбината! — взорвался Миша. — Там стены в полкирпича и крыша из рубероида, которая каждую весну плачет навзрыд! Ладно. Я вижу, конструктивного диалога у нас не получается. Ты эгоистка, Олеся. Я звоню маме.
Он демонстративно вытащил из кармана телефон и нажал на быстрый набор. Олеся даже бровью не повела. Подобные бенефисы устраивались в доме примерно раз в квартал. Обычно Миша грозился уйти к маме, когда Олеся отказывалась покупать ему третью по счету удочку для зимней рыбалки или когда его заставляли чистить раковину в ванной.
— Алло, мамуля? — голос Миши мгновенно приобрел сиротские, надрывные нотки. — Да, это я. Нет, не обедал еще. Олеся винегрет сделала... Да нет, обычный, с фасолью. Мам, я насчет дачи. Она ни в какую. Уперлась рогами. Говорит, память деда Лени... Да, я собираю вещи. Встречай. Буду через час.
Он нажал отбой и исподлобья посмотрел на жену, ожидая, что та сейчас начнет заламывать руки, отбирать телефон и умолять остаться ради детей, двадцати лет брака и неоплаченного счета за электроэнергию.
Но Олеся лишь подлила в винегрет ароматного подсолнечного масла с запахом семечек.
— Чемодан, повторяю, на антресолях, — любезно напомнила она. — Стул подставь, а то не дотянешься. И не забудь забрать свои зимние ботинки из коридора, они мне всю полку занимают, дышать нечем.
Миша тяжело задышал, шлепая ладонями по коленям. Сцена пошла не по сценарию. По сценарию Эдуарда Сурового (как он сам себя мысленно называл) жена должна была осознать всю глубину своей неправоты перед лицом неминуемого развода.
— И уйду! — громко заявил он, поднимаясь со стула. — Вот возьму и уйду! Посмотрим, как ты тут одна с двумя оглоедами и протекающим насосом справляться будешь!
— Мирон! — зычно крикнула Олеся в сторону детской. — Помоги отцу снять чемодан с антресолей. Он к бабушке переезжает на постоянное место жительства.
Из комнаты высунулась вихрастая голова Мирона.
— Па, ты серьезно? — в глазах подростка зажглась слабая надежда. — А можно я тогда твой компьютер на месяц к себе в комнату перетащу? Тебе же у бабушки некогда будет играть, ты там будешь под ее диктовку кроссворды разгадывать.
— Компьютер остается на месте! — рявкнул Миша, багровея. — Это моя личная рабочая станция!
Через двадцать минут чемодан был извлечен. Он оказался пыльным, с легким запахом нафталина и заклинившей молнией, как и предсказывала Олеся. Миша с ожесточением запихивал туда свои вещи: пять пар носков, смену белья, любимый свитер с оленями (в начале-то июня самое то), электробритву и флакон тройного одеколона, который ему подарили на прошлый День защитника Отечества на работе.
Олеся стояла прислонившись к косяку дверного проема и с легким прищуром наблюдала за этим великим переселением народов. Внутри нее не было ни капли страха. Двадцать лет совместной жизни — это такой стаж, после которого женщину невозможно испугать мужским уходом к маме. Это как пугать утку дождем или белого медведя холодильником.
Полина Платоновна жила в трех остановках от них, в стандартной двухкомнатной хрущевке, где каждый сантиметр пространства был заполнен кружевными салфеточками, фарфоровыми рыбами и тяжелым, удушливым авторитетом хозяйки. Миша там не выдерживал больше двух часов подряд: у него начиналась чесотка от маминых поучений о том, как правильно жевать пищу и почему нельзя носить джинсы после сорока лет.
— Все, я готов, — Миша застегнул-таки неподатливую молнию, из которой теперь сиротливо торчал рукав рубашки. — Олеся, я даю тебе три дня на размышление. Если не одумаешься — подаю на раздел имущества. Землю разделим пополам. Я свою долю Эдуарду продам под шиномонтаж.
— Счастливого пути, — Олеся улыбнулась самой своей очаровательной, до жути спокойной улыбкой. — Маме привет передавай. Скажи, что я ее любимую закрутку из кабачков в этом году делать не буду, раз дачу продаем. Пусть в магазине «Пятерочка» кабачковую икру покупает, химическую.
Миша дернул плечом, подхватил чемодан, который оказался подозрительно легким для человека, уходящего навсегда, и с грохотом вывалился за дверь.
В квартире воцарилась тишина. Нарушаемая только хрустом — это Диана на кухне продолжала методично уничтожать запасы конфет.
— Мам, а папа правда ушел? — спросила она, появляясь в коридоре с учебником истории. — Или это у вас опять интерактивный театр, как тогда, когда он не хотел ехать к дяде Коле на юбилей?
— Правда, доча, правда, — Олеся вздохнула и поправила сползший коврик у порога. — Пошел штурмовать крепость маминой заботы. Надолго ли его хватит, как думаешь?
— Ставлю свой старый ноут, что до пятницы, — хмыкнул из комнаты Мирон. — У бабушки по пятницам рыбный день, она готовит заливное из хека. Отец его органически не переваривает.
— Ладно, стратеги, — Олеся похлопала себя по бокам. — Хватит лясы точить. Винегрет готов, мойте руки и за стол. А папе нашему надо дать прочувствовать всю прелесть материнского крыла.
Субботнее утро началось для Олеси непривычно поздно — в девять часов. Обычно в это время Миша уже бродил по квартире, шумно хлопая дверцами шкафов и требуя выдать ему чистую футболку, потому что «все синие куда-то подевались». Теперь в доме царил блаженный покой. Дети спали, за окном шумели тополя, а на сковороде весело скворчала яичница с помидорами.
Телефон на столе затрезвонил ровно в десять. Экран высветил суровое: «Полина Платоновна».
Олеся сделала глоток кофе, выдержала паузу в три гудка, как учили в фильмах про разведчиков, и только потом нажала на кнопку.
— Да, Полина Платоновна, доброе утро. Как ваше здоровье?
— Мое здоровье, Олеся, оставляет желать лучшего, — раздался в трубке голос, наполненный трагизмом сломавшейся эпохи. — Мой сын приехал ко мне с чемоданом. Он бледный, похудевший, у него под глазами круги. Чем ты его кормила? Одним силосом?
— Винегретом, Полина Платоновна, — ласково ответила Олеся. — Чистые витамины. И Миша сам принял решение пожить у вас. Сказал, скучает по маминым сырникам.
— Сырники — это одно, а семейный долг — другое! — отчеканила свекровь. — Михаил рассказал мне про твое упрямство. Земля — это прах. Зачем тебе этот кусок болота? Эдуард предлагает прекрасные условия. Михаил настроен решительно. Он уже подбирает адвоката для раздела.
— Вот и чудно, — согласилась Олеся. — Пусть подбирает. Только передайте Мише, что адвокаты нынче дороги, за одну консультацию берут как за три новых погружных насоса. Кстати, как он там у вас устроился? На диване в гостиной?
В трубке воцарилось тяжелое сопение. Полина Платоновна явно не ожидала такой капитуляции. По ее плану Олеся должна была рыдать и просить свекровь повлиять на блудного сына.
— Он спит на раскладушке, — сухо ответила Полина Платоновна. — Потому что на диване у меня лежат заготовки для рукоделия и коробки с зимней обувью. И вообще, Олеся, у Михаила очень тяжелый характер, ты за двадцать лет могла бы научиться сглаживать углы. Он сегодня утром три раза переспросил, где его любимая кружка с надписью «Лучшему рыбаку». Откуда у меня в доме кружка с такой глупой надписью?
— Она осталась дома, на полочке, — улыбнулась Олеся. — Ладно, Полина Платоновна, мне некогда. Надо Мирону шорты погладить, у него соревнования. Передавайте Мише, пусть кушает хорошо, у вас ведь сегодня хек?
На том конце провода поспешно повесили трубку.
К вечеру воскресенья напряжение в лагере «беглеца» явно достигло критической отметки. Олеся с детьми сидела в большой комнате, они смотрели старую комедию Гайдая и дружно хохотали, когда в замке внезапно завозился ключ.
Дверь отворилась, и в прихожую боком протиснулся Миша. Чемодан он держал перед собой, как щит. Вид у «наполеона» был слегка помятый: рубашка несвежая, на щеке отпечаток от пуговицы (видимо, подушка на раскладушке была жесткой), а в глазах читалась вселенская тоска по родному дивану.
— Я пришел забрать свою кружку, — хмуро буркнул он с порога, не глядя на жену. — И зарядное устройство от телефона. Ты его куда-то переложила.
— Все на месте, Мишенька, — Олеся даже не встала с кресла. — Кружка на кухне, зарядка в розетке у телевизора. Забирай и можешь идти обратно, тебя мамуля, наверное, уже заждалась, ужин остывает.
Миша прошел на кухню, долго там гремел посудой, потом вернулся в комнату, держа в руках кружку, но уходить не торопился. Он присел на край стула у двери и тяжело вздохнул.
— Олеся, ты черствый человек. Двадцать лет под одной крышей, и никакого сострадания. Мама меня извела. Она заставила меня перебрать всю антресоль, нашла там журналы «Наука и жизнь» за восемьдесят четвертый год и заставила протирать каждый лист от пыли. А еще она жарит рыбу на каком-то старом маргарине, у меня от него изжога со вчерашнего дня.
— Ну так капитал требует жертв, — философски заметила Олеся. — Экономическая целесообразность, сам же говорил. Ради трех миллионов можно и «Науку и жизнь» протереть.
— Я не могу там больше находиться! — вдруг взорвался Миша, вскакивая со стула. — Она в семь утра включает радио «Орфей»! Громко! Там скрипки пищат, у меня голова раскалывается! Олеся, давай подпишем это чертово согласие, заберем деньги и заживем как люди! Купим путевку в санаторий, подлечим тебе нервы.
— Мои нервы, Миша, в полном порядке, — Олеся наконец поднялась, подошла к мужу и аккуратно забрала у него из рук кружку. — А вот твои явно сдают. Значит так, дорогой мой. Ультиматум твой не принят. Дачу я не продам, даже если ты переедешь жить непосредственно в загс. Но у меня есть другое предложение. Земля — твоя слабость? Расходы пугают? Хорошо. С этого дня дачей занимаюсь я сама. Деньги из семейного бюджета на нее не берутся. Все, что там вырастет — мое. А ты сиди дома, карауль свой компьютер и пей чай из своей кружки. Но если хоть раз заикнешься про Эдуарда в костюме — чемодан я тебе сама соберу, и молнию на нем починю, чтоб не расстегивалась.
Миша посмотрел на жену, потом на свой чемодан, потом в сторону кухни, откуда так соблазнительно пахло свежезаваренным чаем с бергамотом. Бунт на корабле захлебнулся, не успев начаться.
— Ладно, — буркнул он, стягивая кроссовки. — Твоя взяла. Но насос ты покупаешь сама, со своих личных денег. Я пальцем не прикоснусь к этой гидравлике.
— Договорились, — подмигнула Олеся.
Жизнь вернулась в привычное русло, но, как оказалось, затишье было временным. Через два дня, во вторник вечером, когда Миша мирно чинил на кухне розетку, а Олеся просматривала в интернете объявления о продаже насосов, на ее мобильный пришло странное сообщение с незнакомого номера. Там была фотография нашего дачного участка, сделанная со стороны дороги, и короткий текст: «Олеся Владимировна, ваш супруг забыл упомянуть одну маленькую деталь. Дело вовсе не в кредите за ванную. С уважением, Эдуард».
Конец 1 части. Вступайте в наш клуб и читайте продолжение...