— Ты вообще понимаешь, что я говорю? — Игорь стоял в дверях кухни, скрестив руки. — Квартира оформлена на меня. На. Меня. Это не твоя собственность.
Я в этот момент резала лук. Не для того, чтобы заплакать — просто надо было куда-то деть руки.
— Я слышу тебя, Игорь.
— И?
— И режу лук.
Он шумно выдохнул. Это его фирменное — через нос, с лёгким свистом, когда считает, что я «не понимаю очевидного». За одиннадцать лет я изучила эту симфонию наизусть.
Мы развелись три месяца назад. Официально. Со штампом, с делёжкой посуды и скандалом из-за пылесоса, который он назвал «своим», хотя покупала его я, в «М.Видео», и чек до сих пор лежит в ящике комода. Но пылесос я отдала. Не из слабости — просто не хотела видеть его лицо дольше необходимого.
Он ушёл к Наталье. Наталья работает в его же отделе, моложе меня на восемь лет и, по словам его матери Зинаиды Павловны, «такая живая девочка». Я не живая, значит. Одиннадцать лет — и не живая.
После развода я осталась в квартире. Он сам предложил: «Поживи пока, мне некогда заниматься этим вопросом». Я и жила. С Катей — нашей дочерью, которой девять лет и которая по-прежнему вешает рисунки на холодильник и просит завести хомяка.
И вот он пришёл. В воскресенье. Без звонка.
— Мама сказала, что хочет переехать поближе к нам, — произнёс он, садясь на табуретку, которую сам же и купил пять лет назад на рынке. — Её квартира в Щёлково — это далеко, ты понимаешь. Ей семьдесят два года.
— Понимаю, — сказала я. — Чай будешь?
— Нет. Оль, я серьёзно.
— Я тоже серьёзно. Чай есть, есть печенье.
— Ты всегда так делаешь! — он хлопнул ладонью по столу. Несильно, но демонстративно. — Я пришёл поговорить, а ты уходишь в эти свои...
Я поставила чайник. Достала две кружки — не знаю зачем, автоматически.
— Игорь. Ты пришёл в воскресенье в час дня без предупреждения и сказал мне освободить квартиру. Я режу лук и ставлю чайник. Что именно в моём поведении тебя удивляет?
Он помолчал.
— Я не сказал «немедленно».
— Ты сказал «после развода». Развод был три месяца назад.
— Ну я имел в виду... в разумные сроки.
— Разумные — это сколько?
— Ну... месяц. Может, два.
Я засмеялась. Не истерически — просто тихо, сама себе. Он смотрел на меня с тем выражением, которое я называла про себя «непонимающий менеджер»: брови вверх, рот чуть приоткрыт, как будто перед ним задача без правильного ответа.
— Игорь, у нас дочь. Ей девять лет. Она ходит в школу через двор. У неё подруга Маша живёт в соседнем подъезде. Ты предлагаешь мне за месяц найти жильё, переехать и объяснить ребёнку, почему она больше не может выйти к Маше через двор?
— Я не говорил про Катю, я говорил про квартиру.
— Катя живёт в этой квартире.
— Да, но…
— Вместе со мной.
Он встал. Прошёлся по кухне — три шага туда, три обратно, это тоже знакомо.
— Мама не может больше одна. Ты же видела её в последний раз — она еле ходит.
— Я видела её на твоей свадьбе с Натальей на видео в соцсетях. Она танцевала.
Пауза.
— Это была медленная музыка.
— Игорь. Она танцевала.
Он ушёл в тот день, не выпив чай. Я доела суп в тишине. Катя была у мамы — моей мамы, в Строгино, — и я впервые за недели просто сидела на кухне и ничего не делала.
Вечером позвонила Зинаида Павловна.
— Оленька, — начала она голосом, который я про себя называла «режим патоки», — ты умная женщина. Ты всё понимаешь правильно.
— Добрый вечер, Зинаида Павловна.
— Ну что за официальность. Мы же столько лет... Ты мне как дочь была.
Я промолчала. «Была» — ключевое слово.
— Понимаешь, у меня колено. Врач сказал — нужна операция. А в Щёлково я одна совсем, Игорёк далеко, Наташа работает... — голос её стал чуть влажным, с той особенной дрожью, которую я научилась распознавать ещё на третьем году замужества. — И квартирка ваша такая удобная, первый этаж, мне с коленом не надо по лестницам...
— Лифт у вас работает, — сказала я.
— Что?
— В вашем доме есть лифт. Он работает.
Молчание.
— Ну, Оленька...
— Зинаида Павловна, я вас слышу. Я понимаю, что вам сложно. Но я не могу освободить квартиру через месяц. У меня ребёнок, у меня нет другого жилья, и я не готова обсуждать это в воскресный вечер по телефону.
— Значит, ты против?
— Я не против вашего здоровья. Я за то, чтобы вопросы решались по-человечески.
Она повесила трубку.
Следующие две недели Игорь писал в мессенджере.
«Ты думала над нашим разговором?»
«Оль, это важно».
«Мама плачет».
На последнее я ответила: «Передай ей, что я желаю скорейшего выздоровления». Он не ответил.
Потом позвонила его сестра Люда, с которой мы когда-то дружили — ходили вместе на йогу, обсуждали сериалы. Люда сказала: «Ты же понимаешь, что он всё равно может тебя выписать».
— Не может, — ответила я.
— Ну через суд...
— Люда. Катя здесь прописана. Пока ей не исполнится восемнадцать, меня с ней не выселят. Это закон. Ты можешь передать это Игорю, чтобы он наконец проконсультировался с юристом, а не с тобой?
Она обиделась. Я не перезванивала.
Он приехал снова через три недели. На этот раз позвонил заранее — уже прогресс. Я открыла дверь, Катя выбежала из комнаты:
— Папа! — обняла его за пояс. — Ты привёз что-нибудь?
— Привёз, — он достал шоколадку. «Альпен Гольд», молочный с фундуком. Всегда один и тот же. — Иди, зайка, нам с мамой поговорить надо.
Катя ушла. Мы сели в комнате — впервые не на кухне. Он огляделся. Я переставила торшер. Купила новые шторы — бежевые, мне нравятся. Повесила Катин рисунок в рамку над диваном.
— Ты переделала всё, — сказал он.
— Немного.
— Шторы другие.
— Да. Мне нравится.
Он помолчал. Потом сказал, уже тише, без прежнего напора:
— Оль. Я не хочу ссориться. Правда. Но маме нужна помощь, и я не знаю, что делать.
— Я знаю, что делать, — ответила я. — Нанять сиделку. Или найти ей квартиру рядом с вами с Натальей. Или — если вы хотите помочь маме финансово — продать эту квартиру, отдать мне половину, и я сама найду жильё для нас с Катей.
Он смотрел на меня.
— Половину?
— По закону — да. Мы прожили вместе одиннадцать лет. Часть этого времени я не работала, сидела с Катей. Если хочешь, я уточню цифры у адвоката. Я уже, в принципе, консультировалась.
— Ты консультировалась с адвокатом?
— На всякий случай. Ещё в мае.
Он откинулся на спинку кресла.
— Ты всё это время готовилась, — произнёс он медленно. Не с обвинением — скорее с удивлением.
— Я всё это время жила, Игорь. Это немного разные вещи.
Он ушёл ещё через полчаса. Мы не поругались. Катя вышла проводить его, он поцеловал её в макушку, сказал «слушайся маму» — как будто это само собой разумеется, как будто слушаться маму — это её личная инициатива, а не то, что я обеспечиваю каждый день. Но я не сказала ничего.
Закрыла дверь.
— Мам, — крикнула Катя из комнаты, — мы будем смотреть кино?
— Будем, — ответила я. — Иди выбирай.
Пока она выбирала — долго, со спорами сама с собой между мультиком и «чем-нибудь с приключениями», — я вернулась на кухню и выключила чайник, который снова успела поставить на автопилоте. Посмотрела на бежевые шторы. За окном уже темнело — июнь, но туча нашла.
Телефон пискнул. Игорь написал: «Подумаю насчёт сиделки».
Я убрала телефон в карман.
В комнате Катя наконец выбрала «приключения» и звала меня уже в третий раз.
Я зашла в комнату, села рядом с Катей на диван, она сразу прижалась боком — тёплая, пахнущая шоколадом и детским шампунем.
На экране начались приключения.
Через несколько недель Игорь пришёл снова. На этот раз без требований и громких заявлений.
— Я поговорил с юристом, — сказал он, не глядя ей в глаза. — Всё оказалось не так просто, как я думал.
Ольга только кивнула.
— И что теперь?
— Нашёл маме квартиру рядом с нами. И сиделку. Так будет лучше. Пусть эта квартира останется дочери.