Еще сильнее Валерию раздражал брат. Добрый, мягкий, бесконечно терпеливый Сашка. Он всем все прощал, не умел держать зла, мог расплакаться из-за бездомного щенка или покалеченной птицы. Валерии казалось, что именно такие люди всегда проигрывают. Что жизнь безжалостно ломает тех, кто слишком добр. Тогда она решила, что станет другой. Уедет из этого городка. Получит образование. Добьется успеха. Будет сильной, независимой и богатой. Никогда не станет похожей ни на тетю Лену, ни на Сашу. Не позволит никому пользоваться собой или причинять ей боль.
И ведь все получилось. Она уехала. Стала успешным юристом. Построила карьеру. Заработала деньги и уважение. Оставила прошлое позади. Саша остался в родном городе, тетя Лена тоже. Валерия приезжала все реже, пока не перестала приезжать совсем.
Тот звонок от брата оказался последним. Через день тетя Лена умерла. О случившемся Валерии сообщил не брат, а соседка Зоя Васильевна, лучшая подруга покойной. Саша разговаривать с сестрой отказался. Тихий и добрый человек, прощавший всем все на свете, ее простить не смог. На похоронах он даже не подошел к ней. Стоял возле гроба, обнимая Зою Васильевну, плакал не скрываясь. А Валерия держалась в стороне. Она долго не решалась посмотреть на лицо тети Лены. А когда наконец заставила себя это сделать, боль оказалась такой сильной, что ей показалось — внутри что-то оборвалось. Словно раскаленный металл прошел через грудь насквозь, а потом все чувства разом покрылись льдом.
После похорон она снова уехала. Больше в родной город не возвращалась. Через три года погиб Саша. К тому времени он сильно пил. Однажды утонул по пьянке. Валерия находилась за границей и даже тогда не приехала. Просто перевела деньги на похороны Зое Васильевне. С тех пор на вопрос о родственниках отвечала коротко и без эмоций:
— Я круглая сирота.
Со временем эта фраза стала привычной.
Дом оказался точно таким же, каким она его помнила. Двухэтажный, с деревянными рамами, старой лавочкой возле подъезда и облупившейся штукатуркой. Валерия постояла во дворе, посмотрела на знакомые окна. Хотела подняться и позвонить в квартиру Зои Васильевны, но не смогла. Если та еще жива, она не сумеет взглянуть ей в глаза, а если узнает, что умерла, то выдержать еще и этот удар по своей совести невозможно. Поэтому она села в машину и поехала на кладбище.
Семейное захоронение нашлось быстро. За могилами явно ухаживали. Ограда была покрашена, возле памятников лежали искусственные цветы. Кто-то регулярно приходил сюда. Скорее всего, все та же Зоя Васильевна. На табличках стояли знакомые имена: вот мама, папа, тетя Лена, а вот Саша.
Валерия медленно опустилась на корточки, коснулась ладонью холодной земли и опустила голову. Она сидела долго, совершенно потеряв счет времени. Ветер шевелил траву, где-то каркали вороны, по кладбищенской дорожке проходили люди. А потом наконец пришли слезы. Тяжелые, горькие запоздалые слезы. Они текли по щекам, и вместе с ними наружу выходило то, что она так долго запирала внутри.
«Нет, — подумала Валерия. — Я не сирота. Я просто неблагодарная тварь».
Это прозвучало как приговор, вынесенный самой себе. Но, сидя возле могил, она вдруг поняла одну простую вещь. Даже человеку, совершившему страшную ошибку, иногда дают шанс покаяться. Шанс признать свою вину и попытаться что-то исправить. Пусть не вернуть прошлое, но хотя бы сделать правильный выбор сейчас.
* * *
На следующее утро Валерия пришла в офис раньше всех. В здании еще было пусто и тихо, только охранник на первом этаже удивленно поднял голову, увидев ее в такой час. Поднявшись в свой кабинет, она открыла дверь и на несколько секунд задержалась на пороге. Комната выглядела как обычно: рабочий стол, аккуратные стопки документов, шкафы с папками, книги по праву, фотографии в рамках. Десять лет жизни уместились в этих стенах. Когда-то ей казалось, что получить такой кабинет, такую должность и такую репутацию — предел мечтаний. Она добилась всего, о чем мечтала девчонкой из маленького провинциального городка. И вдруг обнаружила, что больше не испытывает к этому месту почти никаких чувств.
Она достала из шкафа большую коробку и начала складывать вещи. Несколько любимых книг с закладками и пометками на полях, личные документы, ежедневник, фотографию выпуска юридического факультета. Затем сняла со стола рамку с общим снимком сотрудников фирмы. На фотографии был запечатлен один из самых громких успехов компании: улыбающийся Барский стоял в центре, окруженный своими лучшими юристами. Рядом с ним была и она — молодая, уверенная в себе, убежденная, что движется в правильном направлении. Валерия задержала взгляд на снимке чуть дольше, чем собиралась, а потом убрала его в коробку и положила сверху заявление об увольнении.
Новость распространилась по офису быстрее, чем она ожидала. Сначала сотрудники осторожно заглядывали в кабинет, потом начали подходить с вопросами. Кто-то решил, что она получила предложение от конкурентов, кто-то предположил, что речь идет о повышении и переходе в головной офис в столице. Никому даже в голову не приходило, что Валерия Ковалева может уйти просто потому, что больше не хочет жить по-старому.
К обеду ее вызвал к себе Барский. Когда Валерия вошла в кабинет, он уже держал в руках ее заявление и смотрел на него так, словно надеялся обнаружить в тексте скрытый смысл или шутку.
— Что это за цирк? — спросил он без всяких предисловий. — Ты с ума сошла?
— Нет, — спокойно ответила Валерия. — Просто увольняюсь.
Барский бросил заявление на стол и недовольно откинулся на спинку кресла.
— Из-за того разговора? Серьезно? Валерия, ну что за детский сад? Обиделась, что я на тебя надавил? Так я руководитель, моя работа иногда заключается именно в этом. Сегодня мне приходится давить на тебя, завтра кто-нибудь будет давить на меня. Все это часть игры.
Он говорил уже не сердито, а скорее раздраженно и устало, словно пытался образумить человека, который совершает очевидную глупость.
— Возьми отпуск, — продолжил он. — Неделю, две. Съезди куда-нибудь. Отдохни. Ты устала, это видно. Вернешься и сама посмеешься над своим заявлением.
— Леонид Борисович, не нужно, — мягко перебила Валерия. — Я вам очень благодарна. Правда. За все эти годы, за возможности, за опыт, за доверие. Без вас моей карьеры вообще не было бы. Но решение принято.
Барский внимательно посмотрел на нее. За годы совместной работы он научился прекрасно чувствовать людей и сейчас, очевидно, понял то же самое, что понимала сама Валерия: переубедить ее уже невозможно.
— Из-за этого старика? — спросил он после короткой паузы.
— Нет.
— Тогда из-за чего?
Валерия некоторое время молчала. Еще несколько дней назад она не смогла бы ответить на этот вопрос. Точнее, ответов было бы слишком много. Теперь остался только один.
— Из-за себя.
На лице Барского появилось выражение искреннего недоумения. Он потер переносицу и тяжело вздохнул.
— Господи, Валерия... Ты ведь прекрасно понимаешь, что делаешь. Ты рушишь собственную карьеру. Не просто увольняешься, а выходишь из системы, которая тебя создала. Думаешь, это пройдет без последствий?
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь. Если ты полезешь против Селезнева, он тебя сожрет. У него связи, деньги, влияние. Он привык получать то, что хочет. Таких людей не побеждают красивыми принципами и благородными порывами.
Валерия слушала его спокойно. Удивительно, но страха она не чувствовала. Еще неделю назад эти слова заставили бы ее нервничать, просчитывать последствия, искать компромиссы. Сейчас внутри была только ясность. Она слишком долго жила, подчиняясь страху потерять положение, деньги, уважение коллег. Слишком долго убеждала себя, что успех оправдывает любые уступки. И вот впервые за много лет оказалось, что есть вещи важнее карьеры.
Она поднялась со стула и взяла со стола подписанное заявление.
— Если ты пойдешь против Селезнева, он тебя сожрет, — повторил Барский уже без злости, почти с сожалением.
— Подавится.
* * *
Дело по дому на Лесной растянулось почти на год. За это время Валерия успела провести десятки встреч, написать сотни страниц процессуальных документов, выслушать бесконечное количество угроз, намеков и предложений договориться по-хорошему. Несколько раз ей казалось, что победа совсем близко, а потом ситуация снова откатывалась назад. Но отступать она уже не собиралась. Слишком многое в этой истории перестало быть для нее просто работой.
Впрочем, Валерия с самого начала не строила иллюзий. Она слишком хорошо знала, как устроен мир, чтобы верить в чудеса. Дом на Лесной был обречен еще в тот момент, когда на него обратили внимание люди вроде Селезнева. Можно было выиграть отдельный спор, добиться отсрочки, оспорить документы, заставить чиновников нервничать, но спасти само здание было невозможно. Слишком разные весовые категории. Как любил говорить один ее старый преподаватель, плетью обуха не перешибешь.
И все же дело оказалось не напрасным.
Когда стороны наконец сели за стол переговоров, Валерия уже прекрасно понимала, на какие уступки можно рассчитывать. Она подготовилась тщательно, собрала аргументы, которые невозможно было проигнорировать, и в нужный момент сумела убедить противников, что продолжение конфликта обойдется им дороже, чем разумный компромисс.
В конечном итоге решение принимал, конечно, не юрист «СтройАктива» и не чиновники. Решение принимал Селезнев. И, к немалому удивлению Валерии, он предпочел не воевать до конца. То ли не захотел лишнего шума, то ли просто счел старика слишком мелкой добычей для серьезной схватки.
Так или иначе, право Николая Петровича на жилье было официально признано. Его перестали считать человеком без определенного статуса, которого можно выставить за дверь с символической компенсацией. Вместо унизительной подачки он получил полноценную однокомнатную квартиру в новом доме соседнего района и денежную выплату, позволившую без особых проблем обустроиться на новом месте.
В день передачи ключей Валерия приехала вместе с ним. Квартира пахла свежей штукатуркой и новыми обоями. На полу лежал ламинат, окна выходили во двор, а из кухни открывался вид на небольшой сквер. Дом был современный, теплый, с просторным лифтом и чистым подъездом.
Он медленно прошелся по комнате, несколько раз выглянул в окно, потрогал батареи, словно проверяя, не исчезнет ли все это через минуту.
— Ну вот видите, — сказала Валерия, стараясь говорить бодро. — Совсем неплохо получилось. Здесь тепло будет зимой, светло. Лифт работает. Поликлиника рядом, почта тоже. И магазин буквально через дорогу.
— Да-да, конечно, — поспешно согласился Николай Петрович и даже улыбнулся. — Замечательная квартира. Просто замечательная.
Улыбка получилась немного натянутой. Они оба это понимали. Николай Петрович искренне старался радоваться. Он был человеком благодарным и слишком воспитанным, чтобы жаловаться. Но невозможно прожить несколько десятилетий в одном доме, а потом без сожаления закрыть за собой дверь навсегда.
На Лесной осталась вся его жизнь. Там родилась и выросла дочь. Там стояла мебель, которую они покупали вместе с женой. Там на подоконнике каждую весну зацветала старая герань. Там были знакомые окна, знакомый двор, липа, которую он помнил еще молодой. Новая квартира была лучше почти по всем параметрам. Но домом она пока не стала. И все же из всех возможных исходов этот действительно оказался самым благополучным. Николай Петрович это понимал. Валерия тоже. Поэтому они стояли посреди пустой комнаты и молчали, каждый думая о своем.
Потом старик вдруг повернулся к ней.
— Знаете, Валерия Павловна, — тихо сказал он, — а ведь я тогда в первый день не ошибся.
— В чем именно?
— Когда сказал, что вы хороший человек.
Валерия усмехнулась. Раньше подобные слова ее раздражали. Теперь почему-то нет.
— Вы преувеличиваете.
— Нет, — покачал головой Николай Петрович. — Просто вы сами этого о себе долго не знали.
* * *
Валерия открыла небольшую юридическую фирму и первое время работала одна. Офис резко контрастировал с тем, к чему она привыкла раньше: вместо просторных кабинетов с панорамными окнами и дорогой мебелью — две тесные комнаты на втором этаже обычного делового центра, простые столы, недорогие стулья и окно, выходящее во двор, где всегда было одинаково серо и буднично.
Впрочем, очень скоро это перестало казаться ей чем-то унизительным или временным. На подоконнике появилась фиалка в простом керамическом горшке — ее принес Николай Петрович, сказав, что «так будет уютнее». А на входной двери рядом с фамилией Валерии появилась аккуратно распечатанная табличка: «Каждую среду бесплатные консультации для пенсионеров».
Николай Петрович стал появляться в офисе часто, почти как дома. Новый район, где ему выделили квартиру, оказался недалеко, и он нередко заходил без особого повода: то приносил пакет с пирожками, то яблоки из ближайшего рынка, то просто заглядывал на минуту, чтобы узнать, как у нее дела. А однажды пришел особенно смущенный, долго мялся у двери и, не поднимая глаз, предложил свою помощь.
— У тебя ведь ни секретаря, ни помощников нет, — осторожно начал он. — Давай я пока на звонки буду отвечать. Все равно дома сидеть скучно, а так хоть польза будет.
Он говорил быстро, словно боялся, что она его прервет.
— Не отказывайся, Валерия. Ты мне, можно сказать, жизнь спасла. Ну разве я не могу хоть чем-то тебе помочь?
Она несколько секунд смотрела на него, будто не сразу решаясь ответить. Потом резко поднялась из-за стола, обошла его и обняла старика. Это движение было неожиданным даже для нее самой. Николай Петрович на мгновение замер, явно растерявшись, не видя ее лица, но почти сразу осторожно обнял в ответ, так, как умеют обнимать люди, не привыкшие к таким жестам.
Они стояли так некоторое время, не произнося ни слова. В этой тишине не было неловкости — только спокойствие и что-то очень простое, почти домашнее. Потом Валерия чуть отстранилась и тихо сказала:
— Спасибо. Я буду очень благодарна.
На самом деле это был еще большой вопрос — кто кого тогда спас. И если бы кто-то попытался ответить на него честно, ответ оказался бы совсем не таким, как принято думать в юридических делах.
Автор: Белла Ас
---
Янтарные бусы
– Зинка, совесть у тебя есть? – Чубкина, руки в боки, ноги на ширине плеч, раззявила варежку, хрен заткнешь, – я тебя спрашиваю, морда ты помойная? А? Глаза твои бесстыжие, напаскудила, и в сторону? Я не я, и лошадь не моя? А ну, спускайся! Спускайся, я тебе говорю.
Зинка сидела на крыше. Как она туда забралась, и сама не помнит. Но от Чубкиной Людки и в космос улетишь, не заметишь. Страху эта бабенка нагнать может. У нее не заржавеет. С крыши Чубкина кажется не такой уж и большой: кругленький колобок в халате. Но это – оптический обман: у Чубкиной гренадерский рост, и весит Чубкина, как хороший бегемот.
«И угораздило меня… - нервно думает Зинка, - Теперь век на крыше сидеть буду».
Ее раздражало, что Чубкина орала на всю ивановскую, позоря несчастную Зинку. Хотя чего тут такого удивительного? Зинка опозорена на весь поселок не раз и не два. Зинка – первый враг супружеского счастья, кошка блудная. Так ее величают в Коромыслах, большом селе Вологодской области. Зинку занесли сюда жизненные обстоятельства, о которых она предпочитала молчать.
Зинка задолжала кое-кому очень много рублей. Пришлось продавать квартиру. Дяди в кожаных куртках попались гуманные. В чистое поле ее не выгнали, отправили Зинку в село, в домик о трех окнах и дряхлой печке – живи, радуйся, и не говори, что плохо с тобой поступили. Пожалели тебя, Зинка, ибо ты – женского полу, хоть и непутевая. Так что можешь дальше небо коптить и местных баб с ума сводить. Это твое личное дело, и дядей не касается, тем более, что натешились тобой дяди вдоволь! Скажи спасибо, что не продали Суренчику – сидела (лежала, точнее) бы у него, пока не подохла.
Зинка коптила и сводила с ума. Местный участковый Курочкин зачастил в храм, где задавал один и тот же вопрос:
- За что? Чем я провинился, Господи?
Господь молчал, сурово взирая с иконы на Курочкина, словно намекал Курочкину на всякие блудные мыслишки, которые тоже гуляли в круглой Курочкинской голове. А все из-за Зинки, так ее растак, заразу. Мало того, что мужичье в штабеля перед Зинкой укладывалось, так и Курочкин, между прочим, уважаемый всеми человек, закосил глазами и носом заводил. Сил не было держаться – Зинка манила и кружила несчастную Курочкинскую башку.
Дело в том, что Зинка уродилась на свет писаной красавицей. Джоли отдыхает, короче. Все, ну буквально все в ней было образцом гармонии и совершенства. И зеленые глаза, и брови, и алчные, зовущие к поцелую губы, и высокая грудь, и тоненькая, тоненькая талия, как у Анжелики на пиратском рынке. И вот это создание, достойное кисти Ботичелли, родилось в простой рабочей семье! Папка с мамкой и рядом не стояли. Обыкновенные вологодские физиономии, носики картошкой, глаза пуговицами и щербатые рты.
Папка Зинки всю жизнь потом жену травил:
- Не мое, - говорил, - изделие! Где, - говорил, - сработала? . . .
. . . дочитать >>