Лена мыла посуду, когда Виктор вошёл на кухню. Она слышала его шаги ещё в коридоре — тяжёлые, медленные, не такие, как обычно. Обычно он заходил быстро, сразу к холодильнику, открывал, смотрел без интереса, закрывал. А сейчас остановился в дверях и молчал. Лена почувствовала это молчание раньше, чем обернулась. Вода текла тёплая, тарелки скользили под пальцами, пахло средством для мытья посуды — лимонным, дешёвым, она брала его в «Магните» по акции.
— Лен, — сказал он наконец. — Тут такое дело.
Она выключила воду. Вытерла руки о полотенце, которое висело на ручке духовки. Обернулась.
Виктор стоял, не снимая куртки. Это было странно — он всегда снимал куртку сразу, вешал на крючок в прихожей, это была его привычка, почти ритуал. А сейчас стоял в куртке, руки в карманах, и смотрел куда-то мимо неё — в окно, где за стеклом уже темнело.
— Папа звонил, — сказал Виктор. — Насчёт дачи.
Лена взяла полотенце снова. Стала складывать его ровно, хотя оно уже было сложено.
— Что насчёт дачи?
— Ну, бабушка же оставила завещание. Ещё в том году составила, я не говорил... думал, не стоит раньше времени.
— И?
— Дача по завещанию — Серёже. Ну, как... папа так решил, что лучше на него. Серёжа там с семьёй летом живёт, детям воздух...
Лена поняла раньше, чем он договорил. Она всегда понимала раньше. Это было её особенностью, или, может, бедой — чувствовать конец фразы, ещё когда человек только открывает рот.
— Эта дача моя по завещанию, — сказал Виктор. — То есть... нет. Я неправильно сказал. Бабушка написала — Серёже.
Он запутался. Лена смотрела на него и ждала.
— Серёжина дача теперь. По завещанию.
— А мы куда? — спросила Лена, уже зная, что ей ответят.
Пауза была короткая. Виктор вздохнул, чуть пожал плечами — этот его жест, который она знала уже двенадцать лет: жест человека, который не виноват, но вынужден сообщать неприятное.
— Ну, мы и раньше там редко бывали.
Лена повесила полотенце обратно на ручку духовки. Повернулась к раковине, открыла воду. Тарелки ещё не все были вымыты.
— Раньше бывали, — сказала она. — Каждое лето.
— Ну, Серёжины дети маленькие...
— Наша Катя тоже не старая.
— Лен...
— Я слышу тебя. — Она взяла губку. — Просто мою посуду.
Виктор постоял ещё немного. Потом всё-таки снял куртку, вышел в прихожую, послышался звук вешалки. Лена терла тарелку и думала о даче. О том, как они покупали туда раскладной стол — долго выбирали в «Леруа», Катя бегала между рядами, а она и Виктор спорили, какой размер лучше. О том, как три года назад она сама покрасила забор — двое суток, руки потом не отмывались. О грядках, которые разбила в том году под огурцы. Грядки теперь тоже Серёжины.
Пришёл Виктор, уже без куртки, сел за стол.
— Ты обиделась?
— Нет.
— Лен, ну это папино решение. Я тут что могу сделать.
Она домыла последнюю тарелку. Перевернула на сушилку.
— Ничего, — сказала она. — Ты ничего не можешь сделать.
Это была правда. Виктор ничего не мог сделать, потому что никогда ничего не делал. Он вообще отличался редкостным умением оказываться рядом с решениями, которые принимали другие. Папа решил — значит, так. Мама сказала — конечно. Начальник велел — ладно.
Лена вытерла руки, подошла к столу, села напротив.
— Расскажи мне подробнее.
Виктор посмотрел удивлённо — он ожидал, что разговор закончен.
— Что подробнее?
— Завещание. Когда составляла, кто свидетель, нотариус какой.
— Ну... папа сказал, нотариус в Кировском районе, знакомый их. Марков, кажется. В прошлом году осенью.
— Бабушка в здравом уме была осенью?
Виктор нахмурился.
— Ты это к чему?
— К ничему. Просто интересуюсь.
— Лена, не надо так.
— Как — так?
— Ну вот это вот. — Он неопределённо повёл рукой. — Юридически.
— Почему не надо? Это законный вопрос.
Они смотрели друг на друга. Лена видела, как он сейчас соображает — тихо злится или нет? Скандал будет или нет? Это был его постоянный вопрос, она давно научилась его читать по лёгкому напряжению вокруг глаз.
— Бабушке было семьдесят восемь, — сказал Виктор. — В здравом уме, ни к чему тут.
— Хорошо, — сказала Лена. — Я просто хочу понять ситуацию. Мы двенадцать лет ездили на эту дачу. Катя там каждое лето. Я там посадила...
— Ты не будешь Катин огород в завещании прописывать.
— Виктор.
— Что?
— Помолчи минуту.
Он замолчал. Это его удивило — её тон. Она сама удивилась немного. Обычно она так не говорила.
— Дача стоит сколько, по-твоему? — спросила она.
— Ну... не знаю. Там земля шесть соток, дом старый...
— Я смотрела похожие в том районе. Два с половиной — три миллиона. Это за последние годы выросло.
Виктор поёрзал на стуле.
— Лена, ну не надо деньги считать чужие.
— Не чужие. Семейные.
— Серёжина теперь.
— По завещанию, которое составлялось без нашего ведома. — Она говорила спокойно, это было важно — говорить спокойно, без дрожи в голосе. — Скажи мне, ты знал?
— Что знал?
— Что бабушка составляет завещание. Что нас в него не включают.
— Ну... папа говорил что-то... я не думал, что прямо сейчас...
— Говорил что-то, — повторила Лена.
Вот оно. Вот настоящий ответ. Говорил что-то. Виктор знал — или чувствовал, или слышал краем уха — и не сказал. Не потому что скрывал специально. Просто так устроен: неприятное откладывается, неудобный разговор переносится, авось само рассосётся.
Лена встала, пошла ставить чайник.
— Когда это вступает в силу?
— Что?
— Завещание. Бабушка жива.
— Да, но... папа сказал, они уже переписали на Серёжу. Дарственная, пока бабушка в силах.
Лена нажала кнопку чайника. Смотрела, как загорается индикатор.
— То есть уже.
— Уже.
Она кивнула. Достала кружку. Пакетик чая — обычный, «Ахмад», коробка стояла на полке уже полгода, она покупала такой всегда.
— И ты приехал мне это сообщить.
— Ну... да. Чтобы ты знала.
— Спасибо.
Виктор, кажется, не понял — ирония это или нет. На всякий случай промолчал.
Чайник закипел. Лена залила кипяток, смотрела, как темнеет вода вокруг пакетика. Серо-коричневая, потом янтарная. Хороший чай. Она любила именно этот, хотя можно было бы купить и лучше.
— Лен, ну чего ты.
— Ничего. Я нормально.
— Ты злишься.
— Нет.
— Злишься, я вижу.
— Витя, я не злюсь. — Она взяла кружку. — Я думаю.
Она думала о том, что можно сделать. Это было её свойство — не застревать в обиде, а сразу искать, что можно сделать. Адвокат. У Тани с работы муж юрист, занимается наследственным правом. Дарственная — это не завещание, тут другая история. Если бабушка дееспособна и всё оформлено чисто, то, конечно... Но посмотреть документы стоит.
Потом — отдельный разговор. Если не дача, то что? У них с Виктором съёмная квартира. Двушка в Орджоникидзевском, хозяин добрый, но в любой момент может продать. Катя растёт. Ей скоро в школу — нормальную школу, не ту, что прямо во дворе. Они говорили про ипотеку уже два года. Два года говорили.
А дача — это был воздух. Это было место, куда можно было уехать в июле, когда в городе +35 и асфальт плавится. Это были Катины первые морковки, которые она выдёргивала сама и тут же грызла, не мытые. Это была их с Виктором первая настоящая совместная поездка, ещё до свадьбы — его родители позвали, она жарила шашлык и боялась произвести плохое впечатление.
Теперь это всё Серёжино.
— Ты собираешься разговаривать с родителями? — спросила Лена.
— Ну... что говорить-то. Дело сделано.
— Витя. Ты хочешь мне сказать, что тебе всё равно?
— Не всё равно, но...
— Но?
Он потёр лицо ладонями.
— Ну что я могу сделать, Лен. Папино решение.
— Ты можешь сказать отцу, что это несправедливо. Что мы тоже семья. Что Катя...
— Он не послушает.
— Ты не пробовал.
— Лена, ты же знаешь отца.
Да, она знала. Николай Семёнович, шестьдесят четыре года, бывший начальник цеха, человек, который принимал решения раз — и больше к этому не возвращался. С ним спорить было как спорить со стеной. Виктор это знал с детства и давно перестал.
Но это не значит, что молчать правильно.
— Хорошо, — сказала Лена. — Тогда вот что. Я хочу поговорить с твоими родителями сама.
Виктор поднял голову.
— Лена...
— Не о даче. Просто поговорить. Ты же понимаешь, что дело не в даче.
— А в чём?
— В том, что нас не считают. Ни тебя, ни меня, ни Катю. Серёжа — старший, Серёжа — главный. Мы приложение.
— Ну это ты уже...
— Что?
— Придумываешь.
Лена молча смотрела на него. Долго. Потом сказала:
— Ты сам в это веришь?
Виктор не ответил. Встал, взял со стола телефон, сказал что-то вроде «пойду Катю посмотрю» и вышел.
Лена осталась на кухне одна. Чай остыл. Она сделала глоток — не горький, нормальный. За окном совсем стемнело, соседний дом светился квадратами окон. В одном окне кто-то ходил — тень туда-сюда.
Она достала телефон. Нашла в контактах «Таня (работа)». Написала: «Тань, твой муж Игорь ещё занимается наследственными делами? Можно с ним проконсультироваться?»
Отправила. Положила телефон.
Потом достала блокнот — обычный, клетчатый, она вела в нём списки дел, расходы, иногда просто записывала, что надо не забыть. Открыла чистую страницу. Написала вверху: «Дача».
Ниже: «1. Позвонить нотариусу Маркову — уточнить дату оформления дарственной».
«2. Попросить Виктора достать копию документов».
«3. Игорь — консультация».
«4. Поговорить с Н.С. (одна)».
Последний пункт она подчеркнула. Не два раза, не жирно — просто одну тонкую линию. Напоминание.
Николай Семёнович её не пугал. Она выросла с отцом, который был жёстче. Научилась разговаривать с людьми, которые считают, что слово уже сказано и обсуждать нечего. Таких людей надо не переспорить, а задать правильный вопрос. Один вопрос, на который нет удобного ответа.
Закрыла блокнот.
Встала, вылила холодный чай, налила свежий.
Из комнаты слышался Катин голос — что-то рассказывала папе, смеялась. Ей семь лет, ей сейчас хорошо, она не знает, что папа только что сообщил маме неприятную новость. Она не знает про дачу, про Серёжу, про дарственную.
Лена подумала: надо, чтобы Катя поехала на дачу в это лето. В последний раз, если всё так. Чтобы ещё раз — огород, качели, баня, которую Виктор топил по субботам. Она запомнит.
А потом — видно будет.
Таня ответила быстро: «Да, конечно, напишу ему, он завтра сможет».
Лена поставила телефон на зарядку. Допила чай стоя, глядя в окно.
Сосед напротив погасил свет. Стало темнее.
Ничего, подумала Лена. Это просто начало разговора. Не конец.
Она вернулась в комнату.
— Катя, — сказала она. — Пора спать.
— Ещё пять минут, — немедленно отозвалась Катя.
— Десять. Потом зубы.
Виктор посмотрел на неё. Она — на него. Что-то в её взгляде, видимо, изменилось за эти двадцать минут — потому что он прочитал что-то и отвёл глаза первым.
Это было маленькое, незначительное. Но Лена его заметила.
Через три дня она позвонила Николаю Семёновичу сама. Виктор не знал. Она не сказала.
— Николай Семёнович, — сказала она. — Можем встретиться? Без Виктора. Мне важно кое-что вам сказать.
Пауза была долгой.
— По какому вопросу?
— По семейному.
Ещё пауза.
— В субботу, — сказал он. — Приезжай к двенадцати.
Она приехала.
Николай Семёнович открыл дверь сам. Посмотрел на неё внимательно — так, как смотрят на людей, которых уважают, хотя и не ждали от них подобного шага.
— Проходи.
В квартире пахло борщом и табаком. На столе уже стояли чашки — он знал, что она приедет, и всё равно поставил. Это что-то говорило.
Лена села. Положила руки на стол. Смотрела на него прямо.
— Я не буду говорить, что это несправедливо, — начала она. — Вы знаете это сами. Я хочу сказать одно: Катя любит эту дачу. Ей семь лет. Если Серёжа готов пускать нас туда хотя бы на летние недели — скажите ему это. Не мне, не Виктору. Вы.
Николай Семёнович молчал.
— Я не прошу вернуть. Я прошу не закрывать дверь перед ребёнком.
Он взял кружку. Сделал глоток.
— Ты смелая, — сказал он. — Витька бы так не пришёл.
— Знаю.
— Это хорошо или плохо?
— Не знаю. Но мне было нужно.
Он помолчал ещё. Потом:
— Скажу Серёже. Договоритесь сами.
Больше об этом не говорили. Она допила чай, поговорили о Кате, о погоде, о том, что лето обещают жаркое. Через час Лена уехала.
В машине (она взяла такси) написала Тане: «Консультация с Игорем пока отложим. Спасибо».
Потом написала Виктору: «Я у твоих была. Всё нормально».
Он позвонил через пять минут.
— Что значит — была? Зачем?
— Поговорить.
— О чём?
— О Кате. О даче. Не волнуйся.
— Лена, ну нельзя же так без...
— Витя, — перебила она. — Я сделала то, что нужно было сделать. Всё хорошо.
Долгая пауза.
— Он не обиделся?
— Нет.
— И что сказал?
— Что поговорит с Серёжей.
Виктор помолчал. Потом:
— Ты серьёзно?
— Да.
— Он... согласился?
— Не на что соглашаться. Я просто попросила не закрывать дачу для Кати.
— Лена... — В его голосе было что-то новое. Не удивление даже — что-то ближе к растерянности. — Ты всегда так умеешь.
— Нет, — сказала она. — Не всегда.
Такси остановилось у дома. Она вышла. Пахло вечером, прогретым асфальтом, откуда-то цветами — может, с соседнего двора.
До лета было ещё три месяца.
Лена подумала, что надо купить Кате нормальные резиновые сапоги — те, что были, уже малы. И семена взять заранее. Огурцы лучше брать «Герман», она проверяла — не болеют, дают хорошо.
Дача пока ещё была. И лето впереди тоже было.
Этого достаточно, решила она. Пока достаточно.