– Тёть Том, ну это не моё. Совсем не моё.
Стас сидел на моей кухне, закинув ногу на ногу, и вертел в руках телефон. Белые кроссовки – те самые, что я купила ему весной за двенадцать тысяч, – он даже в прихожей снимать не стал. Так и притащил уличную грязь на мой чистый пол.
– Что не твоё? – я поставила перед ним чай.
– Курьером бегать. Отходил пару смен и понял – не для меня это.
Это сколько же – дня три всего, и парень уже сидит у меня, рассуждает о высоком.
Стасу двадцать пять. Это сын моей младшей сестры Гали, и нянчила я его с пелёнок. Своих детей нам с Витей бог не дал, вот и прикипела я к племяннику как к родному. Может, в этом вся беда.
– И чем же тебе работа не угодила? – спросила я.
– Унизительно. Я с высшим образованием, а мне сумку на спину и крутись по подъездам. Меня бывший одноклассник у магазина видел, представляешь? Стыдоба.
Я молчала. А что тут скажешь.
Диплом у него и правда был. Менеджмент, кое-как, на тройки, я ещё репетитора перед госами оплачивала. Три года назад отучился – и с тех пор ни одного дня толком не отработал. То начальство «не то», то коллектив «душный», то зарплата «смешная».
– Стасик, люди и без диплома живут. Курьеры нормально зарабатывают.
– Вот пусть и зарабатывают. Те, кому больше ничего не светит.
Сказал – и снова в экран уткнулся. Будто меня тут и нет.
А я вспомнила мужа. Витя всю жизнь руками работал, на стройке, прорабом был. Уставал так, что засыпал прямо за ужином. Но дом держал, и меня тянул, и Гале не раз помогал, когда та с мужем развелась. Ушёл он два года назад, сердце прихватило ночью, и я даже скорую не успела толком встретить. И вот сижу, смотрю на холёного мальчика в купленных мной кроссовках и думаю: что бы Витя сейчас сказал.
– Тёть Том, – Стас поднял на меня глаза. – Мне с тобой посоветоваться надо. По-серьёзному.
– Советуйся.
– Не сейчас. Соберусь с мыслями. Но это важно. Очень.
Телефон в его руке завибрировал. Мать звонит, Галя.
– Да, ма. У тёти Томы. Ну рассказал уже про курьеров. Она нормальная, она поймёт.
Нормальная. Это значит – дам денег.
Я смотрела, как он отвечает матери, и думала: когда же он стал таким. Маленьким был ласковый, бежал ко мне через всю площадку, обнимал за колени. Я возила его на море, покупала мороженое, прощала разбитые чашки. А вырос – и смотрит на меня как на кошелёк, который почему-то закрылся.
– Ладно, ма, я пошёл. Тёть Том чаем напоила, всё хорошо.
Он встал, потянулся.
– Я на днях зайду. С тем разговором.
Племянник ушёл, а я ещё долго оттирала след от подошвы с линолеума. Грязь въелась намертво. И почему-то руки у меня слегка дрожали. От чего – сама не понимала. То ли от обиды, то ли от предчувствия, что лёгким этот «серьёзный разговор» не будет.
***
Со своим разговором он явился через неделю. Принёс ноутбук, открыл какую-то яркую страницу с пальмами.
– Вот смотри. Это я набросал.
На экране – фотографии моря, цитаты про «найти призвание», кружочки со стрелками.
– Что это, Стасик?
– Концепция. Мне нужно время, чтобы понять себя. Уехать, побыть одному, подумать. Сейчас все так делают. Перезагрузка.
– И сколько же стоит твоя перезагрузка?
– Тысяч сто. На полгода хватит. Билеты, жильё скромное, на еду. Я вернусь другим человеком, тёть Том. С идеей.
Сто тысяч. Я держала кружку и смотрела на него.
А в голове сама собой считалась арифметика. С самого диплома – курсы программирования, пятьдесят тысяч, бросил через месяц, «не зашло». Потом фотоаппарат для блога, сорок, так и лежит в коробке нераспечатанный. Прошлым летом – «стартовый капитал» на перепродажу кроссовок, тридцать, прогорело за пару месяцев. Это не считая мелочи, телефона, тех же ботинок, что сейчас грязь на моём полу оставили. Если всё сложить – под двести тысяч. И ни рубля назад. Ни одного «спасибо», впрочем, тоже.
– Стас, а в чём идея-то будет? Когда вернёшься?
– Ну я же пока не знаю. В этом и смысл. Я ищу.
– Полгода назад ты искал себя в перепродаже. До этого в блоге. Ещё раньше – в программировании. Сколько можно искать?
Он поморщился, как от зубной боли.
– Тёть Том, ты как мама прям. Не понимаешь. Это другое.
– Объясни, я пойму.
– Да что объяснять. Тебе денег жалко, скажи прямо.
Вот это меня резануло. Жалко.
– Мне не жалко. Мне обидно. Ты двадцать пять лет на свете живёшь, а ни одной недели по-настоящему не отработал. И опять руку тянешь.
– Так а где взять-то? У тебя есть. Витя оставил, квартира своя. Тебе одной зачем столько.
Я даже кружку отставила. Вот, значит, как он считает. Что Витины деньги, заработанные на морозе и в пыли, теперь как бы его. Потому что мне «одной зачем».
– Стас, эти деньги муж зарабатывал двадцать лет. На объектах, в любую погоду. Я каждую копейку помню, чего она стоила.
– Ну так и я о чём. Дай мне, пусть в дело пойдут, а не в тумбочке лежат.
В дело. Полгода валяться на пляже у него – это в дело.
Телефон зазвонил. Галя.
– Тома, ты чего ребёнка мучаешь? – с ходу начала сестра. – Он мне в слезах звонил. Ты же ему как вторая мать. Неужели последнему родному человеку сотню не дашь? Витя бы дал.
Витя бы дал. Сестра умела ударить точно, в самое больное.
– Галь, я подумаю, – сказала я и положила трубку.
Стас услышал «подумаю» и сразу повеселел. Захлопнул ноутбук.
– Ну вот видишь. В воскресенье у мамы все собираются, там и обсудим, да? Все свои будут.
Все свои. То есть давить будут хором.
– Тёть Том, ты только не тяни. Жильё хорошее быстро разбирают.
Он чмокнул меня в щёку – впервые за год, наверное, – и упорхнул. Знал, чертёнок, чем меня брать.
Я осталась со своим чаем, давно остывшим. На душе было муторно. Я всю жизнь этому мальчику не отказывала. А теперь от одной мысли «нет» внутри всё сжималось, будто я преступление задумала.
И впервые за долгое время мне захотелось позвонить одному человеку. Я нашла в записной книжке номер. Сергей. Витин бывший ученик, теперь у самого бригада. Витя его с восемнадцати лет тянул, в люди вывел. Палец завис над зелёной кнопкой. Пока рано, подумала я. Но номер не закрыла. Оставила гореть на экране.
***
В воскресенье у Гали было людно. Тётки, двоюродные, соседка с верхнего этажа – та вечно у сестры паслась. Стол накрыт, салаты, пирог с капустой. И настроение у всех заранее решённое, по лицам видно: тётя Тома должна помочь мальчику, и весь сыр-бор только в том, как её уломать поласковей.
Стас сидел у окна, в тех же белых кроссовках, гордый. Дождался, пока все нальют по первой, и завёл свою шарманку про «перезагрузку» и «найти себя». Родня кивала умилённо. Какой современный, какой думающий. Не то что мы в их годы – пахали без всяких поисков.
– Тамар, ну ты дашь ему? – соседка первая влезла, будто её спрашивали. – Молодёжь сейчас вся такая, ищущая. Это нормально.
– Сто тысяч для тебя не деньги, – подхватила двоюродная Люба. – А парню жизнь определит.
Я сидела и чувствовала, как краснеют щёки. Будто меня судят. Будто это я виновата, что взрослый мужик который год не знает, чем заняться.
– А почему обязательно я? – тихо спросила я.
За столом стало тише.
– Так а кто? – Галя всплеснула руками. – У меня зарплата санитарки. У тебя пенсия плюс Витины сбережения. Тебе же не на что тратить, Тома. Ну будь человеком.
Будь человеком. Опять.
И тут что-то во мне поднялось. Спокойно, без крика, я начала считать вслух. Про курсы за пятьдесят, которые бросили через месяц. Про камеру в коробке за сорок, ни разу не включённую. Про кроссовки те самые, в которых он сейчас передо мной красуется. Про «капитал», прогоревший за лето.
– Это всё уже было, – сказала я. – Каждый раз «последний». Каждый раз «вот теперь точно жизнь начнётся». А воз и ныне там.
– Ты что, всё записывала?! – ахнула сестра. – Боже, Тома, какая мелочность. Родному племяннику копейки считаешь.
Копейки. Под двести тысяч – копейки.
– Тёть Том, не позорься, – процедил Стас, не отрываясь от телефона. – Жалко – так и скажи. Только потом не жалуйся, что одна в старости останешься. Кто к тебе придёт-то, кроме меня.
За столом кто-то охнул, кто-то нехорошо хихикнул. А я смотрела на этого мальчика и понимала наконец главное: он не просит. Он требует. И уверен, что получит, потому что всегда получал. Вся родня тут собралась не помочь ему – помочь его лени.
Что-то у меня внутри затвердело. Но виду я не подала.
– Я подумаю до конца недели, – сказала я ровно.
Все выдохнули с облегчением. «Подумаю» в их понимании значило «да». Галя тут же подобрела, подложила мне пирога. Стас подмигнул двоюродному брату: дело в шляпе.
Я досидела для приличия и ушла раньше всех. На лестничной клетке постояла, отдышалась. Сердце колотилось. А потом достала телефон и наконец нажала ту самую кнопку.
– Серёж, привет. Тамара, Витина жена. Не отвлекаю?
– Тёть Том! – обрадовался он. – Какими судьбами? Случилось чего?
– Случилось, Серёж. Только не плохое. Дело есть. Тебе на объект руки рабочие нужны? Самые простые, разнорабочим. Есть один кандидат. Молодой, здоровый, двадцать пять лет. Только сразу скажу: поблажек не надо. Платить как всем, спрашивать как со всех.
Сергей помолчал секунду.
– А это не Галин ваш, часом? Стас?
– Он самый.
Сергей хмыкнул в трубку. Понял всё без слов.
– Тёть Том, ради Виктора Палыча – о чём речь. Место найдём. Работа грязная, не обижайтесь – яму копать, раствор таскать, мусор выносить. Но честная. Пусть в понедельник к шести подходит. Адрес скину.
– К шести, – повторила я. – Скидывай. И, Серёж, спасибо тебе.
– Это вам спасибо. Виктор Палыч меня в своё время вот так же за шкирку взял и человеком сделал. Может, и из этого толк выйдет.
Я убрала телефон и впервые за неделю выдохнула по-настоящему. Дело сделано. Теперь оставалось самое трудное – сказать ему в лицо.
***
Стас пришёл за ответом в субботу. Уверенный, уже с дорожной сумкой через плечо – будто билеты вот-вот купит. Сел на кухне привычно, ногу на ногу, телефон на стол.
– Ну что, тёть Том, надумала? Я уже жильё присмотрел, надо предоплату вносить, хозяин торопит.
Я поставила перед ним чай. Последний раз, наверное.
– Стас, денег я тебе не дам.
Он замер. Поднял голову от экрана – впервые за весь разговор по-настоящему на меня посмотрел.
– В смысле не дашь? Мы же в воскресенье вроде договорились.
– Это вы между собой договорились. А я для себя выбрала иначе.
– Ты чего, серьёзно? Из-за этих копеек, что я когда-то брал? Тёть Том, ну это смешно. Ты считаешь каждую тысячу, как эти нищеброды. Работяги несчастные, всю жизнь горбатятся за гроши, да ещё и других учить лезут. Я не такой, понимаешь? Я не для лопаты рождён.
Не для лопаты.
Вот тут во мне что-то оборвалось. Тихо так, без грохота. Я вспомнила Витины руки – в трещинах, в навсегда въевшейся цементной пыли, руки, которые этот мальчик ни разу не пожал по-человечески. На эти самые руки он сейчас в моих кроссовках стоит. Этими «грошами» с лопаты ему оплачены и курсы, и камера, и обувь, и каждое мороженое в детстве.
– Значит, работяги – нищеброды, – сказала я. И голос у меня был чужой, ровный. – А мой Витя, который тебе на всё это заработал, тоже был нищеброд?
Стас осёкся. Понял, что переступил черту. Но было поздно.
– Я не про дядю Витю, ты не передёргивай, – забормотал он.
– Денег не будет, – повторила я, не слушая. – Ни ста тысяч, ни одной копейки. Зато работа уже есть. В понедельник к шести утра тебя ждут на стройке. Разнорабочим. Бригадир – Сергей, Витин ученик. Платить будут как всем, спрашивать тоже. Хочешь найти себя – вот и ищи. С лопатой в руках.
Тишина повисла такая, что слышно было, как капает кран в ванной.
– Ты – ты меня чернорабочим устроила? – выдавил он. – Без спроса? Меня?!
– Разнорабочим. И да, без спроса. Ты который год себя ищешь – пора уже на что-нибудь наткнуться. Может, на стройке найдётся.
– Я не пойду! – вскочил он. Сумка сползла с плеча на пол.
– Твоё право, – я пожала плечами. – Тогда ищи дальше. Только теперь сам. Не на мои деньги и не в моей квартире.
Он стоял посреди кухни, красный, растерянный. Привычный его мир, где тётя Тома всегда выручит, всегда подстелет соломки, рухнул прямо на глазах. Телефон, кстати, впервые за весь вечер так и остался лежать на столе, забытый.
– Мать тебе этого не простит, – бросил он напоследок, голос дрогнул.
– Переживу, – ответила я. – А вот ты сам себя простишь, если всю жизнь чужого ждать будешь?
Он не ответил. Подхватил сумку, дёрнул дверь.
– Адрес стройки я тебе на телефон скину, – сказала я ему в спину. – На всякий случай.
Дверь хлопнула так, что звякнули чашки в серванте. Кроссовки протопали по лестнице вниз, всё тише, тише.
А я опустилась на табурет посреди кухни. Сердце стучало где-то в горле, ладони были ледяные. Но внутри – не вина, нет. Что-то совсем другое, незнакомое. Будто я не отказала родному человеку, а наконец-то перестала предавать память мужа. Будто Витя где-то рядом стоял и одобрительно молчал.
Чай так и остался нетронутым, остыл. Я вылила его в раковину, сполоснула кружку и поставила чайник заново. Только для себя одной. И, знаете, никогда ещё чай не казался мне таким вкусным.
***
Прошло две недели.
Стас на стройку вышел. Сама не ожидала, если честно. В воскресенье вечером, видно, переночевал на злости, а в понедельник к шести всё-таки приехал. Сергей пишет коротко, по-мужски: «Ходит. Молчит. На третий день руки в кровь стёр, я думал сбежит – не сбежал. Терпит». Первую получку отдадут в конце месяца. Свою, заработанную, до последней копейки – не вымоленную у тётки.
Те белые кроссовки, говорят, он в первый же день в растворе угробил, не отстирать. Теперь ходит в рабочих ботинках, выданных на объекте, тяжёлых, с железным носком. Может, оно и к лучшему. В таких уже к высокому не очень потянет, такие к земле прижимают, к делу.
А вот с сестрой у нас всё кончено. Галя не звонит и трубку не берёт. Через общих знакомых передаёт, что я бессердечная стерва, родного ребёнка унизила, в чёрную работу как крепостного загнала, вместо того чтобы по-человечески помочь. Что Витя в гробу перевернулся бы. Хотя Витя-то как раз и не перевернулся, я знаю. Родня раскололась надвое: половина шепчет «правильно, давно пора было», другая половина – «жестоко, что тебе, сотни жалко для своих».
Стас мне за эти полмесяца не написал ни разу. Ни «спасибо», ни «ненавижу». Молчит. И я молчу. Не лезу. Захочет – сам объявится.
А сплю я спокойно. Впервые за три года не вздрагиваю от дверного звонка, не жду, что на пороге опять кто-то с протянутой рукой и обиженным лицом.
Только вот сама себя иногда спрашиваю, по ночам. Перегнула я тогда? Силой устроила взрослого парня разнорабочим, при всей родне отказала, рассорилась с единственной сестрой, может, навсегда. Или всё-таки правильно сделала – хватит кормить того, кто себя «ищет» за чужой счёт, пока другие горбатятся?
А вы бы дали ему те сто тысяч?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
Благодарю за прочтение. Другие рассказы можно прочитать по ссылкам ниже: