Маша стояла у окна, прижимала к груди потрёпанную бабушкину молитвословку и тихонько, одними губами, повторяла слова. В комнате было тихо-тихо, только за окном дождь стучал по подоконнику да где-то далеко гудел трамвай. Бабушка вчера перед сном опять её учила: «Ты не спеши, Машенька, каждое слово прочувствуй. Это ведь не просто слова — это к Самому Отцу Небесному разговор».
Маша зажмурилась, будто так легче было удержать в голове трудные, старинные слова, и начала сначала:
— Отче наш, Иже еси на небесе́х!..
«Отче» — это же «Отец», Маша знала. Только не как папа, который с утра убегает на работу и иногда сердится, если она игрушки не уберёт. Нет, тут «Отче» — значит Отец такой, что всех-всех любит и ни на кого по-настоящему не злится. И Он где-то там, высоко-высоко, на небесах. Маша даже голову чуть задрала, будто хотела сквозь потолок и тучи Его разглядеть.
— Да святится имя Твоё…
Она вспомнила, как в церкви батюшка говорил, что «святится» — значит, чтоб люди Бога прославляли, чтоб жили так, чтобы видно было: они Божьи. Маша вздохнула. Ей пока получалось не всегда: то она на подружку в садике обиделась, то конфетку тайком съела. Но она решила, что будет стараться — чтоб и её жизнь немножко имя Божие прославляла.
— Да прии́дет Царствие Твоё… да будет воля Твоя, яко на небеси́ и на земли́…
Эти слова давались тяжелее всего. «Яко на небеси и на земли» — значит, чтоб на земле было так же хорошо и правильно, как на небе. Маша представила: на небе никто никого не обижает, никто не кричит, все друг другу помогают. И подумала: «Вот бы и у нас во дворе так. Чтоб Вовка больше не отбирал машинки, а Сашка не дразнился». Она тихонько добавила от себя, не по книжке: «Помоги, Господи, чтоб у нас тоже немножко как на небе стало».
— Хлеб наш насущный да́ждь нам дне́сь…
Тут Маша улыбнулась. Это про еду. Про мамины оладушки, про хлеб с маслом, про суп, который бабушка варит. «Насущный» — значит, самое нужное. Но ещё, вспомнила она, бабушка говорила, что это и про другое тоже: про то, что душе нужно, чтоб жить. Про любовь, про мир, про когда не страшно.
— И оста́ви нам до́лги наша, якоже и мы оставляем должнико́м нашим…
«Долги» — это не про деньги, Маша поняла. Это когда ты кого-то обидел, или накричал, или не помог, когда мог. Это как будто ты должен человеку доброту, а не отдаёшь. И тут в голове сразу всплыло, как вчера она не захотела дать Кате свой синий карандаш. Катя тогда так грустно посмотрела, а Маша подумала: «Ну его, пусть сама рисует». И теперь ей стало немножко стыдно. Она прошептала совсем тихо: «Прости, Господи, что я вчера карандаш не дала. Я завтра Кате самый лучший дам, честно».
— И не введи нас во искушение… но изба́ви нас от лукаваго…
«Искушение» — это когда хочется сделать что-то плохое и знаешь, что нельзя, а всё равно тянет. Как когда видишь мамино печенье в вазочке и думаешь: «Одно ведь не заметят». А «лукавый» — это тот, кто шепчет: «Ну съешь, ничего страшного». Маша передёрнула плечами, будто сбрасывая этот шёпот, и твёрдо сказала:
— Избави нас от лукаваго.
Потом она прочитала заключительные слова про Царство, силу и славу, про Отца, и Сына, и Святого Духа. Эти слова звучали как крепкая стена — будто если их сказать, то уже ничего по-настоящему страшного не случится.
Маша закрыла молитвословку, прижала её к груди и посмотрела в окно. Дождь понемногу стихал, а между тучами пробивался светлый просвет. Она глубоко вздохнула, и на душе стало как-то ровнее, будто кто-то большой и тёплый положил ей руку на голову и сказал: «Всё хорошо, я с тобой».
Она тихонько повторила самое первое:
— Отче наш…
И ей показалось, что теперь эти слова стали немножко своими, родными — не просто выученными, а сказанными от сердца.
