Елизавета и Екатерина, две сестры из одного дома, только одна делила досуги с императором Петром III, а другая в гвардейском мундире возводила на престол его жену. Июньский переворот 1762 года расколол семью Воронцовых пополам: фаворитка свергнутого государя отправилась со двора вон, заговорщица Дашкова вошла в историю.
А между двумя сёстрами стоял молодой брат Александр и смотрел на всё это, я полагаю, с тем брезгливым спокойствием, с каким смотрел потом на всякую придворную возню. Ему шёл двадцать первый год, и он уже служил российским послом в Лондоне…
Из Лондона он и следил за раскатами семейного грома, не приняв ничьей стороны, фамильная выдержка! Брат Семён, к слову, в день переворота едва не лёг костьми за Петра III и сидел потом под арестом.
Дом Воронцовых был в осьмнадцатом веке целой державой: дядя Михаил Илларионович – канцлер елизаветинских времён, отец – генерал-аншеф, братья и сёстры как на подбор.
Семён, младший брат, просидит послом в Лондоне четверть века и сделается англоманом до мозга костей; Александру же Англия досталась смолоду – туда его, двадцатилетнего, отправили полномочным министром. Островитяне ему понравились: парламент и торговля, флот и упрямство – всё это было по его сухой и основательной натуре.
Был он собою невзрачен, сутуловат, желчен; одевался по-английски просто, спину гнуть не умел вовсе, говорил мало и колко – собеседники жаловались потом, что от воронцовских любезностей остаются царапины.
Так и не женился – семью ему заменяли книги, а друзей выбирал, как увидим, не по чинам. Смолоду переписывался с самим Вольтером (старик из Ферне любил русских корреспондентов, ежели те платили умом, а не только восторгом). Случай по тем временам не редкий, но для портрета показательный. Подагра мучила его смолоду, он и в сорок ходил с тростью, как старик! Психология же его укладывалась в три слова – упрям, честен, неудобен.
При Екатерине такие люди двигались по службе туго. Посольства и коллегии, тарифы и трактаты – тридцать лет тянул Воронцов казённый воз, президентствовал в Коммерц-коллегии, сидел в Совете при императрице. Сидел и не молчал! Всесильного Потёмкина звал, не понижая голоса, «бичом России», а когда дела в Совете стали решаться в обход советников, по воле фаворита, бросил во всеуслышание фразу, которую запомнил весь Петербург:
«Не понимаю, зачем нас посадили в Совет? Болваны мы или пешки?»
Смельчак, согласитесь, отчаянный – вопрос-то метил выше фаворита! Каково это было выслушивать матушке-государыне, привыкшей к хору похвал? Екатерина честность ценила, но в малых дозах, как лекарство. Воронцова она терпела морщась; поминала его в сердцах как «раздувательный мех для споров».
Он платил той же монетой: льстить не умел, к фаворитам на поклон не хаживал.
Согласимся, читатель: для вельможи екатерининского века это почти юродство!
А теперь главная история его жизни, ради которой и затеян рассказ.
Служил в его ведомстве, по таможенной части, скромный чиновник Александр Радищев – умница, выученик Лейпцига, человек воронцовского склада: упрямый и честный. Вельможа разглядел в подчинённом не чиновника, а ум – приблизил его, выхлопотал ему петербургскую таможню, дружил с ним домами.
И вот в 1790 году сей таможенник тиснул в домашней типографии книжку – «Путешествие из Петербурга в Москву». Гром грянул! Книжка, отпечатанная в шести с половиною сотнях экземпляров, говорила о том, о чём в империи говорить не полагалось вовсе, – о рабстве, о продаже людей, о произволе сильных, и говорила голосом, от которого у читателя холодело под ложечкой. Екатерина, прочитав, отчеканила, что автор – «бунтовщик хуже Пугачёва».
Петропавловская крепость, смертный приговор, заменённый десятью годами Илимского острога, машина сработала образцово. Вельможи, водившие с Радищевым знакомство, развернулись от него, как по команде…
Все – кроме одного.
«Отступитесь, ваше сиятельство, — остерегали Воронцова доброхоты. — Себя погубите».
«Друзей, сударь мой, заводят не для хорошей погоды».
Президент Коммерц-коллегии писал губернаторам по всему сибирскому тракту, дабы со ссыльным обходились человечно. Слал ему в Илимск деньги и книги, журналы и лекарства, инструменты и даже огородные семена; назначил опальному другу пенсию в восемьсот рублей ежегодно, принял под крыло его детей. Восемьсот рублей – деньги нешуточные: иной армейский майор служил за меньшие! Двор пожимал плечами – чудачество…
А это было не чудачество – это была порода. Что двигало им? Уж не фронда и не расчёт. Просто он полагал дружбу обязательством – редкая в придворном обиходе причуда. Заметьте, читатель: всё это открыто, на виду у двора, при императрице, чьё слово о «бунтовщике» знала вся Россия.
Долго такое продолжаться не могло, и в 1794 году Воронцов подал в отставку – сам, не дожидаясь толчка. Восемь лет просидел он в своём Андреевском – вельможа на покое, друг государственного преступника…
Завёл образцовое хозяйство, лечил крестьян, копил библиотеку в тысячи томов, какой не всякий университет мог похвастать.
Час его пробил с новым царствованием. Радищева новый император вернул из опалы, и пристроил его в комиссию законов опять-таки Воронцов; жить страдальцу, увы, оставалось недолго – он умер в 1802 году, и канцлер пережил друга на три года.
Молодой Александр I искал людей с чистыми руками – товар при дворе извечно редкий – и в 1802 году призвал шестидесятилетнего старика в канцлеры империи. Отказываться тот не стал. Воронцов принялся за дело со стариковской хваткой. В Европе подымался Бонапарт.
Старик, тридцать лет проторговавший тарифами и трактатами, разглядел в корсиканце то, чего не желали видеть кабинеты Европы, солдата, который сам не остановится и которого надобно останавливать сообща, пока он не дошёл до Немана. В докладах государю канцлер твердил одно: с узурпатором дружбы не построишь, надобен союз с Англией и Австрией, надобно готовиться к драке. Перекройку Европы он называл в бумагах словцом собственной чеканки – «перековеркивания».
Брат Семён сидел послом в Лондоне – семейная дипломатия работала, как хорошо смазанный механизм: один Воронцов писал из Англии, другой докладывал царю. В 1804 году Россия разорвала с Парижем – тут была немалая доля воронцовского упрямства. А когда весной 1804-го Бонапарт расстрелял герцога Энгиенского, схваченного на чужой земле, именно воронцовское ведомство составило ноту протеста, от которой пахло уже порохом.
До войны старик не дожил. Подагра и годы доконали его: в 1804-м он отпросился в отпуск, уехал в Андреевское и больше в столицу не вернулся. Формально он ещё числился главою ведомства, и бумаги возили ему в деревню…
Умер в декабре 1805 года, в ту самую пору, когда под Аустерлицем рушилась первая антинаполеоновская постройка, которую он терпеливо возводил два года…
Милость судьбы или насмешка её? Не берусь судить… Война, которой он ждал, подходила теперь к самым границам России.
Некролог перечислил всё положенное: посол, президент, сенатор, канцлер. Список внушительный. Но самое почётное из его званий в табели о рангах не значится…
Из целого двора, из целого государства нашёлся один сановник, не предавший друга по высочайшему гневу, и звание это перевешивает канцлерское.