Белое, выцветшее до состояния раскаленной жести небо давило на плечи. Кызылкумы не прощали спешки и ненавидели чужаков. Море раскаленного красного песка, покрытое редкими, скрюченными кустиками саксаула, тянулось до самого горизонта, где плавилось в мареве дрожащего воздуха.
Отряд из шести красноармейцев, сопровождавший Крылова и Воронцова, растянулся в цепочку. Лошади шли тяжело, понурив головы, их бока покрылись мыльной пеной, которая тут же высыхала, превращаясь в серую корку.
Макар Крылов потянул воротник выцветшей гимнастерки. Ему казалось, что кто-то влил ему в горло горячий свинец. Голова кружилась, а верный маузер в деревянной кобуре, обычно придававший уверенности, теперь тянул к земле, словно пудовая гиря. Юный чекист трясущимися руками отцепил от седла флягу, предвкушая глоток теплой, отдающей жестью воды.
— Отставить, Макар, — раздался рядом сухой, скрипучий голос.
Крылов обернулся. Илья Аркадьевич Воронцов ехал стремя в стремя с ним. Бывший следователь сыскной полиции выглядел сюрреалистично среди этих мертвых барханов: его когда-то щегольской льняной костюм покрылся слоем въедливой пыли, а старомодная панама съехала на затылок, но спину пятидесятилетний сыщик держал идеально прямо. Несмотря на возраст, Воронцов, казалось, переносил адскую жару куда легче молодых бойцов.
— Я только глоток, Илья Аркадьевич… — хрипло выдавил Крылов, чувствуя, как трескаются губы.
— Высушите флягу сейчас — умрете к вечеру, — спокойно констатировал Воронцов, забирая у него фляжку. — Вы, Макар, привыкли все брать штурмом. Как Перекоп. А пустыню штурмовать нельзя. С ней надо договариваться. Сделайте один глоток, прополощите рот и сплюньте обратно во флягу.
Крылов недоверчиво посмотрел на напарника, но подчинился. Вода лишь раздразнила жажду, но сухость во рту на время отступила.
— Теперь возьмите вот это, — Воронцов порылся в кармане пиджака и протянул Макару гладкий, отполированный речной голыш. — Положите под язык и сосите. Это стимулирует слюнные железы. Старый фокус туркестанских линейных батальонов. Нас этому научили еще в девяносто пятом, во время Памирских походов.
Макар засунул камень в рот. Удивительно, но спустя минуту стало действительно легче. Он посмотрел на Воронцова с невольным уважением. За последние дни этот «осколок империи», которого Крылов поначалу считал лишь кабинетной молью, раскрывался с неожиданных сторон.
— Вы ведь не только за столом в Петербурге сидели, да? — спросил чекист, щурясь от слепящего солнца.
— Империя была велика, Макар. И преступники бежали не только в Париж, но и в туркестанские степи, — Воронцов чуть приподнял панаму, вытирая пот со лба. — Дышите только носом. И застегните воротник.
— С ума сошли? Сварюсь!
— Вы потеряете влагу через пот, и вас хватит тепловой удар. Местные носят плотные халаты не из глупости. Ткань создает прослойку воздуха, сохраняющую температуру тела. Учитесь, пока я жив.
Крылов застегнул пуговицы. Вокруг дрожало марево. В какой-то момент Макару показалось, что впереди, между двумя высокими барханами, плещется прохладное синее озеро, окруженное пальмами. Он даже привстал на стременах, но рука Воронцова легла ему на плечо.
— Мираж. Оптическая иллюзия, игра преломленного света. Не смотрите туда, смотрите на следы.
Следы были единственным, что держало их в реальности. Бывший командир гарнизона, оказавшийся хитроумным британским агентом, уходил вглубь пустыни на двух лучших ахалтекинцах, ведя одного в поводу. Он спешил.
Через час пути Воронцов спешился возле неприметного холмика. Красноармейцы с облегчением остановили коней. Сыщик опустился на колени и поднял с песка какой-то предмет.
— Что там? — Крылов спрыгнул с седла, чувствуя, как дрожат колени.
— Подкова, — Воронцов повертел в руках кусок изогнутого железа. — Гвозди вырваны с мясом. Наш «Лоуренс» загнал одну лошадь. Он сбросил ее груз и пересел на вторую. Он паникует, Макар. Его хваленая английская выдержка плавится под нашим солнцем.
— Значит, догоним?
— Непременно. Если сами не сдохнем.
Солнце начало клониться к западу, окрашивая пески в цвет густой, запекшейся крови. Воздух стремительно остывал, принося с собой обманчивое облегчение — впереди их ждала ледяная пустынная ночь.
Воронцов достал из кармана потертый бинокль и долго всматривался в темнеющий горизонт.
— Мы на месте, Макар, — тихо произнес он, передавая бинокль Крылову.
Чекист прильнул к окулярам. Там, где красные пески сливались с фиолетовым вечерним небом, вырастали изломанные, выветренные веками глиняные зубцы. Древняя зороастрийская крепость Кала-и-Муг, башня молчания, где, согласно расшифрованному пергаменту, покоилась казна эмира.
— Проверить оружие, товарищи! — хрипло, но твердо скомандовал Крылов, выплевывая камешек на ладонь. Щелкнул затвор маузера. Красноармейцы, забыв об усталости, начали передергивать затворы мосинских винтовок.
Воронцов лишь молча поправил панаму и проверил легкость хода своего старого револьвера. Главная партия этой шахматной игры только начиналась, и играть ее предстояло не фигурами, а жизнями.
