* * *
Марина Сергеевна приехала в Падерино весной 2016 года по программе «Земский фельдшер». Деревня стояла в Тарногском районе Вологодской области, в стороне от трассы, дворов на сорок, из которых жилых осталось чуть больше двадцати. Фельдшерско-акушерский пункт занимал половину старой конторы: смотровая, стол, шкаф с лекарствами, кушетка под клеёнкой.
За два года Марина привыкла ко всему. К тому, что печь зимой надо топить самой. К тому, что «скорая» идёт из райцентра сорок минут по грунтовке. К тому, что бабки зовут её просто Мариной и приходят больше поговорить, чем лечиться.
Привыкла она и к тому, что многие, кроме ФАПа, ходят ещё и к Поле.
Пелагея Ивановна жила на самом краю деревни, у реки. Ей было восемьдесят девять. К ней носили младенцев с грыжей, водили детей, которые по ночам просыпались в плаче от испуга. Шли сами, когда не унять было кровь или разболелась нога. Поля сажала человека к окну, шептала что-то под нос, дула на больное место три раза. Помогало, говорили.
Марина об этом знала и молчала. Спорить было без толку. Поля никому не мешала: денег не брала, от врача не отговаривала. Говорила одно: «Сходи и ко мне, и к Мариночке. Хуже не будет».
* * *
К концу лета 2018-го Поля слегла. Отнялись ноги, она исхудала за месяц так, что стала как девочка. Племянница приезжала из Вологды по выходным, привозила еду, прибиралась. В будни за Полей присматривала ближайшая соседка, Анна Тихоновна, сама уже за восемьдесят.
В последний день сентября Тихоновна пришла в ФАП и сказала, что Поля совсем плоха. Не ест третий день, не пьёт, лежит и смотрит в потолок. Марина взяла сумку и пошла.
Изба у Поли была тёплая, чисто прибранная. Сама хозяйка лежала на кровати у окна, маленькая, лёгкая. Марина померила давление, послушала. Сердце стучало ровно, но слабо. Это был не приступ, не болезнь, которую лечат. Это старость.
— Долго не протянет, — тихо сказала Марина в сенях. — День, может, два.
Тихоновна кивнула, будто и так знала.
* * *
Через два дня Поля была жива. Через четыре — тоже.
Она не ела и почти не пила, только смачивали ей губы. Лежала с закрытыми глазами, дышала редко и трудно. Иногда начинала водить рукой по одеялу, будто что-то искала, и слабо, без слов, стонала. Марина заходила утром и вечером, ставила обезболивающее. По всем приметам человек должен был отойти ещё в первую ночь. А он лежал.
На шестой день Марина застала в избе трёх соседок. Они сидели вдоль стены и молчали. Тихоновна вышла с ней в сени.
— Не отпускают её, — сказала старуха.
— Кто не отпускает?
— Сила её. — Тихоновна поглядела на Марину спокойно. — Поля ведь знала. Заговор держала: от крови, от грыжи, от испуга. Это не зря даётся. Кто такое носит, тот просто так не умрёт. Пока из рук в руки не передаст — будет лежать и маяться.
Марина мыла руки над тазом и не сразу ответила.
— Так пусть передаст.
— Кому? — Тихоновна развела руками. — Брать некому. Молодые боятся: грех, говорят, колдовство. А это не колдовство, это дар. Только взять надо по доброй воле. Силой не дашь — не ляжет, во вред обернётся. И через порог нельзя. И первому встречному нельзя. Своими руками, в избе, тому, кто сам согласен.
Марина вытерла руки полотенцем и ничего не сказала. Она была фельдшером. Она знала, отчего бывает кровь и отчего грыжа, и в слова, которые что-то лечат, не верила.
* * *
На седьмой день Поля очнулась.
Марина как раз была в избе. Старуха открыла глаза, посмотрела ясно, как давно уже не смотрела, и поискала взглядом, пока не нашла Марину. Поманила пальцем. Та наклонилась.
— Возьми, — сказала Поля. Голос был сухой, едва слышный. — Тяжело мне. Возьми, девка.
— Что взять, Пелагея Ивановна?
— Дар мой. Полечишь людей. Я научу, тут немного. Возьми.
Марина выпрямилась.
— Я лечу по-другому, — сказала она мягко, как говорят с больными. — Лежите спокойно.
Поля закрыла глаза. По щеке у неё прошла дрожь, и она опять начала водить рукой по одеялу, искать.
* * *
Ещё два дня Марина приходила и видела одно и то же. Поля не уходила. Она высохла совсем, дышала с хрипом, и в избе стало тяжело находиться — не от запаха, а от того, что человек не может кончить и не может остаться.
Тихоновна не отходила от кровати.
— Можно ведь не человеку отдать, — сказала она как-то Марине вполголоса. — Старики так делали, когда некому. Отдают силу в дверной косяк, или в столб, или в воду текучую, или зверю в лесу. Тогда отпустит.
— Так отдайте.
— Тогда зря пропадёт, — Тихоновна покачала головой. — И помирать ей будет тяжело. Это самое худое — впустую отдать. А тебе она хочет. Который день одно твердит.
Марина молчала. Она вспоминала, как Поля останавливала кровь соседскому мальчишке, которого она сама не могла унять, — обычная носовая, а текла и текла, и в райцентр везти было поздно. Поля подула, пошептала, и через минуту всё прошло. Марина тогда списала на свёртываемость и забыла. Сейчас вспомнила.
* * *
На десятый день, под вечер, Марина пришла одна. Тихоновна вышла к печи, оставила их вдвоём.
Поля лежала с открытыми глазами. Дышала тихо. Марина села на табурет у кровати, посидела, посмотрела на сухую руку поверх одеяла, всё ищущую чего-то. И взяла эту руку в свои.
— Научите, — сказала она.
Поля повернула голову. Долго собиралась. Потом стала говорить — медленно, по слову, останавливаясь подышать. Слова были простые, домашние: про кровь, про родимую грыжу, про то, как снять с ребёнка испуг. Марина повторяла за ней тихо, одними губами, пока не сказала, что запомнила.
— Беру, — сказала она. — Своей волей беру.
Поля сжала её руку — слабо, но Марина почувствовала. Лицо у старухи разгладилось.
Вошла Тихоновна, поглядела на них и, не говоря ни слова, подошла к печи и открыла вьюшку. Потом отворила створку окна. В избу потянуло холодом, огонёк в лампадке у образа качнулся.
Поля вздохнула один раз, длинно, и больше не вдохнула. Рука в Марининых руках стала тяжёлой.
— Отошла, — сказала Тихоновна. — Лёгкая смерть. Дай ей Бог.
Она закрыла окно.
* * *
Полю схоронили на третий день, на кладбище за рекой. Зиму Марина прожила как обычно: топила печь, ездила по вызовам, мерила давление, выписывала направления. О том вечере не вспоминала и никому не рассказывала.
В апреле, когда уже текло с крыш, к ней в ФАП принесли младенца. Мать, молодая, городская, гостила у свекрови; ребёнок третий день кричал не переставая, не спал, выгибался. Марина осмотрела — пупочная грыжа, ничего опасного, перерастёт. Объяснила это матери. Та слушала, кивала, а сама держала орущего ребёнка и чуть не плакала.
Марина помолчала. Потом взяла младенца на руки, поднесла к окну, к свету. И, не думая, как само пришло, тихо проговорила над ним три раза — про родимую грыжу, чтобы ушла, откуда взялась. Подула. Положила ладонь на тёплый живот.
Ребёнок замолчал не сразу. Сначала захлебнулся, потом всхлипнул раз, другой — и затих. Закрыл глаза, обмяк, заснул.
Мать смотрела на Марину во все глаза.
— Что это вы?
— Носите потеплее одежду, — сказала Марина и вернула ей ребёнка. — Перерастёт к году.
Она проводила их, вымыла руки под рукомойником. Вода была ещё холодная, апрельская. Записала в журнал: осмотр, грыжа пупочная, рекомендации. Поставила число. За окном капало с крыши на завалинку, ровно, как часы.
