Яков сидел в глубоком кресле посреди огромной гостиной, из которой давно была распродана вся мебель. Остались лишь этот ободранный кожаный трон, треснувшее зеркало в углу да тяжёлый дубовый стол. На столе лежала потемневшая от времени кожаная сумка, туго набитая золотыми монетами. В комнате было холодно — камин пустовал, потому что дрова стоят денег, которых у Якова формально было предостаточно, а фактически не осталось вовсе.
Он протянул руку и запустил пальцы в сумку. Золото отозвалось чистым, хрустальным звоном, который эхом раскатился по пустым углам. Этот звук, когда-то казавшийся Якову слаще ангельского пения, теперь вызывал у него лишь судорожный вздох и липкий пот на затылке. Каждая из этих монет была безупречна, тяжела и несла в себе проклятие, медленно высасывающее из него жизнь.
Всего полгода назад Яков был мелким, но амбициозным ростовщиком. Он не гнушался ничем: подделывал расписки, выселял вдов на мороз, забирал последнее за долги. Но его главным «успехом» стала встреча со стариком Еремеем. Еремей слыл в округе безумным нищим, однако Яков случайно узнал, что старик хранит у себя древний семейный клад — мешок старинных золотых монет, которые собирался перед смертью раздать сиротам и калекам у городского собора.
Яков не мог допустить, чтобы такое богатство ушло «бездельникам». Он пришёл к Еремею дождливой осенней ночью, когда старик уже тяжело хрипел на своей соломенной подстилке, умирая от лихорадки. Яков не стал ждать конца. Он просто вырвал кожаную сумку из слабых рук умирающего. Старик, собрав последние силы, вцепился ростовщику в рукав. Его глаза, подёрнутые мутной плёнкой смерти, внезапно блеснули яростным, нечеловеческим огнём. Еремей прохрипел, исходя кровавой пеной, что это золото никогда не принесёт Якову богатства, что каждая трата обернётся кровью, а проклятая монета всегда вернётся к своему хозяину, увлекая за собой тех, кто посмел её принять. Яков лишь рассмеялся, оттолкнул умирающего и ушёл, баюкая у груди драгоценную ношу.
Осознание ужаса пришло не сразу. Первые дни Яков праздновал победу. Он отправился в лучшую ресторацию города, заказал самый дорогой ужин и расплатился одной из массивных золотых монет с изображением неизвестного древнего правителя. Хозяин заведения, удивлённый и обрадованный такой щедростью, лично кланялся Якову до земли.
Ростовщик вернулся домой, пьяный от вина и собственного триумфа. Он заперся в спальне, разделся и швырнул свой кошелёк на тумбочку. Из кошелька раздался отчётливый, тяжёлый металлический стук. Нахмурившись, Яков открыл его и замер. На самом дне лежала та самая золотая монета, с той же характерной царапиной на профиле правителя, которой он расплатился пару часов назад.
Утром город содрогнулся от страшной новости. Хозяин ресторации был найден мёртвым в собственном погребе. Мужчина захлебнулся, но не вином, а собственной кровью, причём его рот был до отказа забит битым стеклом, словно кто-то насильно заставил его глотать осколки. Золотой монеты, которую Яков оставил ему, в кассе, разумеется, не обнаружили.
Яков попытался убедить себя, что это жуткое совпадение. Через день он отправился к местному ювелиру, чтобы продать сразу десяток монет и уехать из города. Ювелир долго разглядывал золото через лупу, восхищаясь чистотой сплава, и выплатил Якову огромную сумму в обычных бумажных купюрах. Яков ушёл, едва сдерживая ликующую улыбку. Но следующей ночью история повторилась.
Проснувшись среди ночи от странного, едва слышного шороха в комнате, Яков зажёг свечу. Прямо на его подушке, аккуратным рядком, лежали десять золотых монет. А наутро пришло известие, что в ювелирной лавке случился внезапный и яростный пожар. Пожилой ювелир сгорел заживо, запертый изнутри. Свидетели утверждали, что из окон лавки в небо летели странные, зеленоватые искры, а крики несчастного были похожи на вой пытаемого грешника. Самое страшное заключалось в том, что все бумажные деньги, которые Яков получил от ювелира, превратились в его карманах в серый, пахнущий могильной землёй пепел.
С этого момента начался стремительный спуск Якова в ад. Проклятие работало без промаха. Стоило ему купить буханку хлеба, как пекарь к утру умирал, подавившись мучным червем, а монета возвращалась в кошелёк Якова. Попытка нанять слуг привела к тому, что кухарка упала на нож, а лакей сошёл с ума, утверждая, что по коридорам ходит слепой старик с мешком за спиной. Деньги, полученные Яковым законным путём от старых должников, начали таять. Банковские счета закрывались из-за внезапных банкротств, обычные купюры сгорали или гнили в ящиках стола.
За несколько месяцев Яков полностью обнищал в реальном мире, оставшись один на один с горой золота, которое никто не мог у него забрать. Он пробовал просто выбросить сумку в реку. Он швырнул её с моста в бурлящий тёмный поток, чувствуя, как с души падает огромный камень. Но когда он вернулся домой и запер входную дверь, мешок уже ждал его на столе в гостиной. С него не упало ни единой капли воды, а золото внутри сухо и торжествующе зазвенело, стоило Якову подойти ближе.
Теперь он сидел в пустом особняке, истощённый, бледный, с воспалёнными от бессонницы глазами. Он не ел уже трое суток. Местные лавочники панически боялись Якова, считая его проклятым колдуном или чёрным чернокнижником, приносящим смерть. Никто не соглашался взять у него даже медный грош, а золотые монеты Еремея вызывали у людей неподдельный ужас. Яков пытался сам украсть еду, но его ловили и избивали, а золото, которое он пытался подкинуть в качестве компенсации, на следующий день неизменно оказывалось в его карманах, оставляя за собой шлейф новых смертей.
Вспышка молнии на мгновение озарила гостиную, превратив треснувшее зеркало в сверкающее лезвие. Вслед за этим громыхнуло так, что задрожали стены. Яков вздрогнул и сильнее сжал пальцами край стола. Ему показалось, что сквозь завывание бури он услышал новый звук. Тяжёлый, размеренный стук. Кто-то шёл по размокшей дороге к его дому.
Обычно к нему никто не ходил. Даже бродяги обходили особняк стороной, утверждая, что над его крышей постоянно кружат вороны, а из дымохода доносится тихий плач. Яков замер, прислушиваясь. Стук повторился, но теперь он раздавался уже на крыльце. Это были шаги тяжёлых, подкованных железом сапог. Каждое нажатие на гнилые доски крыльца отзывалось в груди Якова болезненным ударом сердца.
Дверной замок, старый и ржавый, жалобно скрипнул. Яков точно помнил, что запирал дверь на три засова, но сейчас он услышал, как тяжёлые железные полосы сами собой скрежещут, отодвигаясь в пазы. Дверь медленно, с протяжным стоном отворилась. В дом ворвался сырой, холодный воздух, принёсший с собой отчётливый запах болотной тины, тления и старой, запекшейся крови.
Шаги зазвучали в прихожей. Они были неторопливыми, уверенными. Кто-то шёл по коридору, и с каждым его шагом половицы не просто скрипели, а трещали, словно под весом каменного изваяния. Яков хотел встать, броситься к окну, бежать, но ноги не слушались его, став ватными и тяжёлыми, будто налитыми свинцом.
В дверном проёме гостиной показался силуэт. Он был высок, укутан в тяжёлый, промокший от дождя чёрный плащ с глубоким капюшоном, полностью скрывающим лицо. На плече пришелец держал длинный предмет, обёрнутый в мешковину, контуры которого не оставляли сомнений в его назначении. Это была коса. Но самым страшным было не это. В руках ночной гость держал старый, потрёпанный фонарь, внутри которого вместо свечи горел тусклый, фосфоресцирующий зелёный огонёк — точно такой же, какой видели свидетели при пожаре в ювелирной лавке.
Гость вошёл в комнату и остановился у противоположного конца дубового стола. Вода стекала с его плаща на паркет, но лужицы на полу казались чёрными, как деготь. Из-под капюшона не доносилось ни дыхания, ни единого звука, но Яков физически ощутил, как комната заполнилась абсолютным, космическим холодом.
— Кто ты? — собственный голос показался Якову жалким писком, едва различимым за шумом дождя.
Фигура не ответила. Вместо этого из-под чёрного рукава показалась костлявая, обтянутая иссохшей серой кожей рука. Длинные, пожелтевшие ногти мягко постучали по дубовой поверхности стола, указывая на кожаную сумку с золотом.
— Ты пришёл за этим? — Яков судорожно пододвинул сумку вперёд. — Забирай! Забирай всё до последней монеты! Мне не нужно это богатство! Оно проклято! Возьми его и уйди, умоляю тебя!
Из глубины капюшона раздался звук, похожий на сухой шелест опавших листьев или шуршание змей в сухой траве. Это был смех. Холодный, лишённый всякого человеческого тепла.
— Это золото принадлежит тебе, Яков, — раздался тихий, но заполняющий всю голову ростовщика голос. Он звучал не в комнате, а прямо у него в черепе. — Ты забрал его у того, кто отдавал его миру. Ты пожелал владеть им единолично. И ты владел им. Закон Вечного Долга суров: то, что взято обманом у смерти, должно быть оплачено эквивалентом.
— Я не хочу им владеть! — закричал Яков, впиваясь ногтями в ладони. — Я готов отдать всё! Старик проклял его! Эти монеты... они возвращаются! Они убивают каждого, кто их касается!
— Они не убивают, — возразил Жнец, и его костлявый палец медленно прикоснулся к сумке. Золото внутри мгновенно отозвалось глухим, стонущим звоном, словно в нём были заперты души погибших торговцев. — Они лишь забирают жизненную силу у тех, кто пытается помочь тебе избавиться от твоего бремени. Проклятие Еремея было простым: ты будешь самым богатым мертвецом в этом городе. И время твоей аренды истекло.
Яков почувствовал, как вокруг его шеи словно затягивается невидимая, ледяная петля. Ему стало трудно дышать. Каждая монета в сумке вдруг начала светиться тем же тусклым, зелёным светом, что и фонарь пришельца.
— Пожалуйста... — прошептал ростовщик, чувствуя, как слёзы замерзают на его щеках. — Должен же быть способ вернуть долг. Какова цена выкупа? Сколько золота тебе нужно?
Жнец медленно поднял голову. Из-под капюшона на Якова воззрились две бездонные чёрные глазницы, в глубине которых колыхалось пустое, холодное ничто.
— Золото не имеет ценности там, откуда я пришёл, — прошелестел Сборщик Долгов. — Ты накопил слишком много металла, но твоя собственная чаша весов пуста. Цена выкупа этого золота — то единственное, что у тебя осталось. Твоя жизнь. И твоя душа, которая станет новой монетой в моей сумке.
Жнец медленно поднял руку и потянул за край мешковины, освобождая длинное, тускло мерцающее лезвие косы. По нему пробежали бледные искры, и Яков увидел, что на металле выбиты те же древние символы, что и на проклятых монетах Еремея.
Ростовщик попытался закричать, позвать на помощь, но из его горла вырвался лишь хрип. Он понял, что всё это время, окружённый горами нетратимого золота, он сам копал себе могилу. Каждая возвращавшаяся монета была шагом Жнеца к его порогу. Его богатство стало его надгробным камнем, тяжёлым и невыносимым.
Лезвие косы со свистом рассекло холодный воздух гостиной. В этот же миг гроза за окном оборвалась неестественной, оглушительной тишиной.
На следующее утро буря утихла. Яркое летнее солнце залило своими лучами размытые дороги и побитые градом сады. Местный урядник вместе с парой испуганных горожан решился наконец войти в особняк ростовщика, из которого уже давно не было слышно никаких признаков жизни.
Они нашли Якова в гостиной. Он сидел в своём кресле, откинув голову назад. Его лицо было искажено гримасой такого первобытного ужаса, что видавший виды урядник перекрестился и отвернулся. Кожа покойного была бледной, почти прозрачной, а глаза оставались широко открытыми, глядя в пустой потолок. На теле не было ни единой раны, ни следов насилия, кроме одной странности: его руки были намертво прижаты к груди, словно он защищал что-то драгоценное.
Когда урядник аккуратно разжал окоченевшие пальцы Якова, на пол с тихим, чистым звоном упала одна-единственная золотая монета. На одной её стороне был изображён древний правитель, а на другой, вместо привычного герба, теперь чётко проступал новый чекан — исхудавшее, искажённое мукой лицо самого Якова.
На столе лежала старая кожаная сумка. Один из горожан, поддавшись искушению, заглянул внутрь, но тут же с криком отпрянул. Сумка была пуста, если не считать горсти серого, холодного пепла, который тут же развеялся по комнате от лёгкого сквозняка.
Особняк Якова так никто и не выкупил. Со временем он окончательно обветшал, крыша провалилась, а стены заросли сорной травой. Но и годы спустя местные жители утверждали, что в грозовые ночи, когда ветер бьётся в пустые оконные проёмы, из глубины развалин доносится отчётливый, размеренный звон золота и тяжёлые, неторопливые шаги того, кто всегда приходит за своим долгом.