Султанзаде Вакыф въехал в Топкапы, когда азан с мечети Михримах-султан уже растворился в багряных сумерках. Три луны он провёл в Румелии, усмиряя беев, которые тайно слали письма в Крым. И вот — приказ султана Ахмеда. Три слова: «Явись немедленно». Без объяснений, без милостивого «да продлит Аллах твои шаги».
Всадники его бейлика остались у казарм янычар, но Вакыф сам слышал их шепот: «Тюльпаны во дворце давно завяли, а подати цветут буйным цветом». Он велел им молчать. Однако в каждом квартале застал ту же глухую злобу: лавочники заколачивали ставни раньше положенного, а дервиши на базарах говорили открыто — «Султан забыл пророка ради франкских безделушек».
Ворота Топкапы он пересёк без доклада. Капиджи с низким поклоном пропустили сына Хатидже султан.
Мать он нашёл не в её привычных покоях, а в библиотеке, примыкающей к Залу Дивана. Хатидже-султан сидела над свитком налоговых регистров. На ней было простое полотняное платье, без драгоценностей. Только перстень на тонком пальце. Вакыф замер на пороге, пораженный: за несколько лет она словно превратилась из султанши в каллиграфа.
— Войди, сын мой, — сказала она, не поднимая глаз.
— Матушка, — он склонился к её руке, но коснулся лишь воздуха, — сады в Ускударе Вашем дворце цветут, и фонтаны бьют чище, чем здесь. Ваши слуги тоскуют.
Она подняла голову. Лицо её оставалось спокойным, но Вакыф знал: за этим — бездна выдержки.
— Янычары, — продолжил он, понизив голос почти до беззвучия, — называют реформы дяди «тюльпановым безумием». В новой артиллерии пушки лопаются, а кафтаны французских портных султан Ахмед меняет быстрее, чем великий визирь — указы. Если Вы останетесь здесь, матушка, Вас раздавят между династией и бунтом. Уезжайте в Ускюдар. Мне будет легче.
Хатидже-султан отложила перо. Её голос зазвучал тихо, но так, что стражники за дверью, верно, побледнели:
— Я прекрасно знаю из верных мне людей, что народ недоволен повелителем. Вакыф, я родилась в клетке из слоновой кости, которую вы называете дворцом. Я научилась различать заговоры по тому, как меняется свет в алебастровых чашах. Я останусь во дворце и никуда не уеду.
Она встала и подошла к высокому окну, за которым темнел Босфор.
— Ты говоришь — народ. Но кто поведёт его? Не тебе ли с твоим бейликом, сын мой? Или, может, янычарский ага, который сегодня пьёт шербет с моим братом-султаном, а завтра вышибет ему зубы? Нет. Гарем — это сердце империи. Пока я здесь — султан спит спокойно. Ибо знает: никто не подложит яд под его подушку, пока жива Хатидже-султан. Я дала слово моей матери Эметуллах султан позаботиться о повелителе и племянников.
— Матушка, — Вакыф стиснул кулаки так, что хрустнули костяшки, — но ваши реформы… Они же ломают устои! Фонтаны с цветами вместо колодцев для воды, бумажные тюльпаны на шелковых нитях… Люди говорят — это колдовство.
— Это — цивилизация, сын мой, — резко ответила Хатидже. — Империя не выживет без пороха и книг. А янычары… Янычары были бы недовольны, если бы султан раздал им луну. Ступай. Выполни свой долг перед государством. А меня оставь — умирать в гареме, если суждено, но не бежать. Да и никто не осмелиться бунтовать против нашего повелителя.
Вакыф низко поклонился, пряча горечь. У выхода он обернулся и увидел, что мать снова склонилась над свитками, будто ничего не случилось. Только рука её — та, что с перстнем — чуть заметно дрожала.
А за стенами Стамбула, в казармах и харчевнях, на галерных верфях и в заброшенных мечетях уже заваривалась та самая каша, что через несколько лет выплеснется восстанием патрона Халила. Но в ту ночь Топкапы сиял тысячей тюльпанов, и султан Ахмед III, безмятежный, кормил своих павлинов в розовом саду.
Шехзаде Осман ненавидел эти переходы. В них всегда пахло старым деревом, розовой водой и страхом. Ему, двадцати годам, смуглому, с быстрым взглядом отцовских глаз, хотелось ходить в походы, но никто не брал его.
Он шёл быстрым шагом, не глядя по сторонам, и потому не заметил, как из-за поворота выскользнула девушка с подносом медных кувшинов. Столкновение вышло глухим и мягким — кувшины звякнули, но не упали. Он успел подхватить её за локоть, чтобы удержать.
И замер.
Простая девушка, судя по скромному платью цвета увядшей мяты. Белая косынка сползла на плечо, открыв русую прядь. Глаза — огромные, тёмные, как кофе на дне чашки — моргнули от испуга, а потом… она улыбнулась, поклонившись.
Не так, как улыбаются рабыни господам — заискивающе. А так, как улыбаются весеннему дождю — неожиданно и честно.
— Простите, шехзаде, — прошептала она, вырывая локоть и ныряя в боковую дверь.
Осман ещё минуту стоял, вдыхая запах, который оставила на его халате — корица и что-то горькое, вроде полыни.
— Кто она? — спросил он у ближайшего евнуха.
— Гюльбахар, шехзаде. Новая служанка Хатидже-султан. Приставлена к кофейне.
«Гюльбахар, — повторил он про себя. — Весенняя роза. Подходит».
Шехзаде Махмуд был старше Османа, спокойнее, тяжелее в движениях, с проницательным взглядом человека, который привык прятать честолюбие под маской скуки. Он пришёл к тёте не с пустыми руками — французские часы в черепаховом корпусе, редкость по нынешним временам.
Хатидже-султан приняла его в малой гостиной, среди подушек цвета запёкшейся крови. На ней было платье из тёмно-синего атласа, волосы убраны под расшитую жемчугом шапочку. Махмуд поцеловал ей руку и сел напротив, закинув ногу на ногу.
— Ты принёс мне тикающий сундук с секретами, Махмуд? — спросила тётя, с интересом разглядывая часы. — Или просто соскучился?
— Соскучился по любимой тетушке, — улыбнулся он. — И заодно узнать, правда ли, что Вы собираетесь подарить повелителю сокола с алмазными колодками.
— Правда. И он его примет. Ведь как тебе известно, наш повелитель любит все европейское и новшество.
Разговор тек легко — о политике, о реформах, о том, что янычары снова ворчат. Махмуд слушал вполуха, вертя в пальцах янтарные чётки. Его взгляд скользнул по комнате, задержался на инкрустированном столике, на персидском ковре… и наткнулся на неё.
Она входила с новым подносом, полным заварных чашечек и серебряного подноса с рахат-лукумом. Та самая девушка. Гюльбахар.
Махмуд не знал, что её улыбка уже засела в сердце его младшего брата. Он видел только легкую фигуру, тонкую шею и глаза, которые при виде шехзаде расширились, словно у лани.
Она замерла на пороге кофейной комнаты, понимая, что поднос не пронести незамеченной. Хатидже-султан как раз наклонилась к часам, проверяя бой. И тогда Гюльбахар сделала единственное, что могла — улыбнулась.
Стеснительно, краешком губ. Быстро, как ветер, — и тут же опустила ресницы, словно испугавшись собственной смелости. Этот испуг был не притворным: если Хатидже-султан заметит, что служанка обменивается взглядами с её племянником… О, тогда кофейня покажется ей раем.
Махмуд медленно поднял бровь. Ничего не сказал. Но кончики его пальцев перестали крутить чётки. Он запомнил это лицо — с родинкой над верхней губой и испуганной, полной надежды улыбкой.
— Поставь поднос сюда, — велела Хатидже-султан, не поднимая головы. — И выйди.
Гюльбахар поставила. Выходя, случайно встретилась взглядом с Махмудом. Тот улыбнулся ей одними глазами — снисходительно, как кот, увидевший воробья. Она выскользнула за порог, прижимая руки к груди.
А Хатидже-султан, наконец оторвавшись от часов, посмотрела на дверь, потом на Махмуда — и ничего не сказала. Но в её молчании вдруг запахло грозой.
Покои султана Ахмеда III — послеполуденный час
Фатьма-султан впорхнула в отцовские покои, как весенний ветер — шумно, без доклада, чем вызвала укоризненный взгляд главного евнуха и тут же забыла о нём.
Ей было пятнадцать. Она стала красавицей, но ее взгляд был жестким, властным.
— Повелитель, — она поклонилась
— Моя любимая доченька,— падишах, с усталым лицом, отложил бумаги и смотрел на неё с той редкой нежностью, которую приберегал только для детей.
Она села на пуфик у его ног, прижала палец к губам и уставилась на отца с преувеличенно серьёзным видом.
Ахмед засмеялся — густым, раскатистым смехом, от которого задрожали фигурки на шкафу.
— Ты умеешь молчать, Фатьма, ровно столько, сколько спишь. Но садись, рассказывай. Как твои уроки?
— Учителя меня хвалят, — призналась Фатьма, устраиваясь поудобнее. — А Ваша хасеки Михришах снова мне дерзит. Она сказала, что у меня острый язык, как кинжал, и что однажды я порежусь им.
— Доченька, ради Аллаха не ругайтесь.
Они беседовали с четверть часа. О новых платьях из французского бархата, о том, что в саду зацвели тюльпаны необычного лилового оттенка, и о том, что Фатьма тайком выучила одно стихотворение на фарси и теперь боится прочитать его при учителе.
— Прочитай мне, — попросил султан.
Она прочитала. Плохо, запинаясь, но с таким чувством, что падишах погладил её по голове, как маленькую.
— Будешь украшением династии, Фатьма. Иди. Я немного поработаю.
Она выходила, напевая под нос тот самый стих на фарси, поправляя на ходу тяжёлые золотые серьги — подарок отца. Её платье из бледно-сиреневого атласа шуршал по мраморному полу, длинные волосы были уложены в тугую косу, перевитую жемчужными нитями.
И на повороте — столкновение.
Она не заметила его — слишком стремительно неслась вперёд, погружённая в свои мысли. Врезалась в широкую грудь, обтянутую кафтаном из тяжёлого шёлка. Сильно. Так, что зеркальце, зажатое в её руке, выскользнуло и покатилось по полу.
— О, простите, всемилостивейшая султанша! — раздался низкий, чуть испуганный голос.
Фатьма подняла глаза.
Перед ней стоял Ибрагим-паша, великий визирь Османской империи, мужчина лет сорока с небольшим, с умным, чуть насмешливым лицом и пронзительными глазами. Тот самый Ибрагим, о котором во дворце говорили, что султан слушает его больше, чем шейх-уль-ислама. Тот самый, который построил знаменитый Тюльпановый сад и ввёл моду на французские кафтаны.
Сейчас же он выглядел неловким мальчишкой — покраснел, отступил на шаг и низко, очень низко поклонился.
— Султанша, — сказал он, поднимая зеркальце и протягивая ей на раскрытой ладони. — Простите мою неуклюжесть.
Фатьма взяла зеркальце. Кончики их пальцев на мгновение соприкоснулись. Она заметила, что у паши длинные, холёные пальцы — не как у воина, а как у каллиграфа или музыканта.
— Пустяки, паша, — ответила она с той лёгкой надменностью, которой её учили с детства. — Как Вы?
Это был просто этикет. Так положено: султанша спрашивает о здоровье великого визиря, тот отвечает, раскланивается, идёт дальше. Но Ибрагим-паша задержал взгляд на её лице чуть дольше, чем дозволено.
— Молюсь о Вашем здоровье, султанша, — сказал он тихо, почти шепотом, и в его голосе не было обычной вежливости — было что-то ещё. Искренность. Или, может, удивление тем, как юная девушка с босоногой недавней шалостью в глазах уже умеет преподносить себя как истинная дочь династии.
Фатьма кивнула и прошла мимо, чувствуя на затылке его взгляд.
Ибрагим-паша ещё минуту стоял на том же месте, глядя на пустой коридор. Потом медленно поднял руку и коснулся своей груди — там, где секунду назад ударилось зеркальце Фатьмы.
— Что это было, Ибрагим? — спросил он себя шёпотом. И не нашёл ответа.
Кивнул стражникам, поправил тюрбан и вошёл к султану с докладом о государственных делах — о налогах, о мятежных беях, о новой артиллерии.
Но мысли его остались там — у сиреневого атласа и жемчужных нитей.
Коридоры гарема — после утреннего намаза
Шехзаде Сулейману было девять лет, и он уже знал, что в этих коридорах нельзя бегать. Даже когда никто не видит. Даже когда очень хочется.
За ним следовали двое: евнух Джевхер-ага, старый, с лицом, напоминающим печёное яблоко, и служанка Гюльнен, которая всегда пахла сушёной мятой.
Сулейман не устал. Он шёл быстро, почти вприпрыжку, но сдерживаясь, делая вид, что прогуливается важно, как отец. Позавчера учитель похвалил его за каллиграфию. Сегодня он шёл в библиотеку за новой книгой о завоеваниях — отец обещал, что если дочитает, то возьмёт с собой на соколиную охоту.
Настроение было солнечным, даже несмотря на то, что сквозь решётчатые окна гарема почти не пробивался свет.
И на повороте, у фонтана для омовений, он столкнулся с Михришах султан.
Она была одета в платье цвета спелой вишни, расшитый золотыми нитями, которые поблёскивали при каждом движении. Её волосы, уложенные в десятки мелких косичек, были убраны под шапочку с одной-единственной крупной жемчужиной во лбу. За ней семенили три служанки — такие же пёстрые, но блёклые, как тени.
Увидев шехзаде, Михришах султан остановилась, и на её лице появилась широкая, почти материнская улыбка. Она поклонилась ему.
— Шехзаде, — голос её был мягким. — Куда же Вы так спешите, словно за Вами гонятся?
Шехзаде Сулейман выпрямился, насколько мог, и ответил вежливо, но коротко:
— В библиотеку, госпожа.
Она выпрямилась, но продолжала улыбаться. Глаза её — большие, чёрные, с поволокой — смотрели на него так внимательно, что ему захотелось спрятаться за спину Джевхер-аги.
— В библиотеку? О, какой прилежный шехзаде! Ваш отец будет гордиться, — она сделала шаг в сторону, пропуская его. Но не уходила. — Однако, дорогой мой, прежде чем запереться в книгах, не зайдёте ли Вы на минуту к Вашему брату?
Сулейман нахмурился.
— К Мустафе?
— Да, к маленькому Мустафе, — Михришах султан вздохнула с такой печалью, словно речь шла о сироте. — Он всё время спрашивает о Вас. «Где Сулейман-ага? Когда он придёт? Мы же братья!» — она прижала руку к груди. — Ему так скучно одному в детской. Поиграетесь вместе, шехзаде.
Она рассмеялась — тихо, как серебряный колокольчик. Служанки за её спиной заулыбались, закивали, словно это было самое прекрасное предложение на свете.
Шехзаде Сулейман молчал.
Ему было девять лет, но он уже умел различать, когда говорят правду, а когда — слова, похожие на правду. Его сестра Фатьма султан учила его: «Эта женщина — не твоя мать. Её сын — не твой брат, хотя по крови он тебе брат. Он — угроза. Запомни это, Сулейман. Однажды, ты и только ты займешь престол».
Он посмотрел на Михришах султан. Улыбка её всё ещё сияла, но в глазах… В глазах была другая улыбка, холодная, как вода в Босфоре зимой.
— Спасибо за приглашение, госпожа, — ответил Сулейман, аккуратно, как учили. — Передайте Мустафе, что я помолюсь за него сегодня после намаза. А поиграть… Поиграем, когда Аллах даст возможность.
Он сделал шаг вперёд, обходя её. Михришах султан чуть качнулась, пропуская, но на прощание тронула его за плечо тонкими, как спички, пальцами.
— Приходи, Сулейман. Ему правда одиноко. Вы же семья.
Она ушла, шурша шёлком, унося за собой служанок и запах приторных духов — фиалки и мускус. А Сулейман ещё долго стоял у фонтана, глядя ей вслед.
— Шехзаде? — осторожно позвал Джевхер-ага. — Библиотека ждёт.
— Ага, — Сулейман повернулся к старому евнуху. В глазах его не было детской беззаботности. — Почему она так сильно хочет, чтобы я играл с Мустафой?
Старый евнух помолчал. Потом ответил вопросом на вопрос:
— Вы никогда не играли с ягнёнком, шехзаде? Сначала он кажется милым. А потом вырастает в барана, который бодается.
Шехзаде Сулейман промолчал. И он пошёл в библиотеку, не оборачиваясь.