Алексею Багирову 36 лет. Ему едва исполнилось 18, когда на боку появилась небольшая шишка. Сначала никто не придал этому значения, но «шишка» начала быстро расти и совсем скоро молодой парень почти перестал ходить. Алексей поделился историей своей болезни и выздоровления в проекте «Я буду жить!»
— Как будто перетянуло какую-то мышцу, а потом пошли отеки, — рассказывает Алексей. — тогда же стало понятно, что у меня какая-то сложная история с кровью. Точного диагноза еще не было, но мне сказали, что нужно делать химиотерапию, и что есть большая вероятность, что «вы не будете жить». Прямо так и сказали. Мне 18 лет, я даже в больнице никогда не лежал. Все это случилось на втором курсе университета. У меня был шок. Новогодние праздники, в больницу не принимают. Не знаю, как сейчас, но мне сейчас 36. А тогда было 18. Оказалось — анапластическая крупноклеточная Т-лимфома.
К этому невозможно быть готовым...
В тот момент я не думал ни о каких тусовках и вечеринках. Я думал о том, как это так? Даже 1 процент того, что вас не будет, кажется очень большим, а там вообще был далеко не 1 процент. Я не мог поверить в эту историю. Когда мне доктор это сказал, и прозвучало слово «химиотерапия»... Для меня это был какой-то ужас. До этого я только видел фотографии вот этих лысых, худых детей. Первое, что я сделал, – поехал в университет, чтобы увидеться со своими друзьями. Все было, как в тумане. Тогда я ещё мог ходить. И ощущение, что всё может закончиться, у меня уже было. Поехал как будто повидаться со всеми. Чтобы завтра, если вдруг что, чтобы я успел. Вот такое ощущение было. Это было очень странно и дико. Я был в шоке, честно говоря. Как-то не был к этому готов.
Почему я здесь?
Сначала меня определили в онкологический центр на Каширке. Это было странно, очень странно. Меня взяли туда после праздников, а до праздников… Я не помню, что там было у меня с желудком. Какие-то приступы раз в день, вообще думать ни о чём нельзя было. Температура поднималась резко. Я мечтал, что меня уже куда-то положат и сделают хотя бы полегче. Меня тогда уже переносили под плечи, на кресле-каталке. Меня определили в палату. Там, как обычно бывает, таких историй, как у меня – миллион. Моим родителям сказали: «Зачем вы его привезли? Лучше мы будем лечить тех, кого мы можем спасти». Я этого не слышал, и понял только по выражению лица родителей. У меня была только одна мысль: «Лишь бы полегче стало». После капельниц мне стало полегче, я стал знакомиться с соседями по палате, спрашивать, что с ними. Один говорит: «У меня рак поджелудочной», другой говорит: «У меня рак желудка», третий — «У меня рак щитовидки». Четыре человека, все взрослые, и дедушка был один. Царствие ему Небесное, я узнал, что его не стало через какое-то время. Потом подумал: «Плохо, очень плохо, что с вами все это случилось». А потом — а я-то что здесь делаю?! Это жутко, когда ты можешь проснуться, а одна из постелей застелена. Лучше об этом не думать.
Были и удивительные моменты. У меня было много осложненией, одно из них — жидкость в легких, из-за которой задыхаешься и не можешь дышать. Это было невероятно — люди, больные раком, открывали окно и выходили из палаты, чтобы я мог дышать. Я такого ни до, ни после не видел. Это максимально удивительно, что люди, у которых, наверное, ничего не осталось, у них осталась эта доброта. Это была невероятная история.
Почему я?
Мне было 18, я был как одуванчик, который не скажет никому ничего плохого. Жил в таком абсолютно безоблачном мире. И тут вот такая история. Я начал честно ныть, говорить: «Почему я? Что я сделал не так?»
Я думал и находил тех, кому я что-то сделал не так. Но неужели настолько «не так», что меня вот сюда определили? Не сказать, что я был как ангел. Мне кажется, я жил такую же жизнь, как и все. Плюс-минус. Я никогда не был замечен в каких-то хулиганствах и чем-то подобном. Я был хороший четвёрочник. Я не помню, чтобы я кого-то обидел.
Это всё было очень трудно: когда меня пичкали какими-то лекарствами, не давали есть, потому что нельзя. С непривычки можно сойти с ума. Я ныл и впадал в истерики. Тогда пришёл один доктор, честно сказать, сейчас я даже не помню, как он выглядит, и сказал такую фразу: «Смотри. У тебя есть два варианта. Или ты ноешь и делаешь кое-как или вообще не делаешь то, что мы тебе говорим, и тогда это вопрос времени, когда ты здесь закончишься. Или ты делаешь всё, что мы тебе говорим, и тогда у тебя появляется шанс отсюда выйти».
В кино герой встает, начинает принимать лекарства. Звучит вдохновляющая музыка. И все становится хорошо. У меня было вообще не так. Я послушал всю эту историю и опять продолжил ныть. Но когда вас прижимают к стенке, особо выбора нет. Я подумал, что если я хочу жить, и у меня есть хотя бы шанс, мне нужно все это делать, нужно лечиться.
Что делать, если нет ничего хорошего?
Дальше эта история не про то, что он собрался, зубы к стенке и терпел. Каменный характер и всё остальное. У меня было вообще по-другому. Я собрался на определённое время, когда мне начали делать химиотерапию. Эта история про то, как вы будто бы медленно умираете. Я не могу это описать. Я не мог ходить. Потому что у меня сил в ногах не было. Такое ощущение, как будто бы незачем жить. У меня было много раз, что я не хотел дальше двигаться. Хотел бросить очень много раз. Это не так, что вы один раз собрались и пошли. Как-будто бы жизнь остановилась на самом плохом моменте. Нажали на стоп, и лучше не будет никогда. Вы живёте так, и у вас секунда тянется как час. Просто вот эта палата. Капельница рядом. Беспросветно. Плюс, вам ещё говорят, что, если вы выйдете отсюда, то будете неполноценным. А это хуже всего. Мне говорили, что я не смогу ходить в зал. Я и до этого туда не ходил, но когда вам говорят это… Ограничения такие, что вы не сможете двигаться… Это странно слышать, не факт, что это произойдёт, а меня как будто к этому готовили. А это очень тяжело. Когда вам говорят, что «соберитесь, потерпите, и завтра будете иметь здоровья, как отсюда и до Луны» – это одно, а когда вам говорят, что даже если вы выздоровеете, есть очень большая вероятность того, что вы будете неполноценным. И приходится находить новую мотивацию, чтобы с этим бороться. Это было сложно, очень сложно. Я не знаю, зачем они это делали. Если это прям на 100% так - тогда окей, надо сказать, надо приготовить. Но если это не обязательно будет так, я бы не говорил людям, что у них может быть что-то не то. Сейчас мне 36. Я хожу в зал, могу подтягиваться с дополнительным весом и так далее. Я не выгляжу как супермен, но я очень неплохо себя чувствую. Поэтому вот это было странно, и это было сложно. Очень трудно находить какую-то мотивацию двигаться вперед, если вам говорят, что впереди не так уж сильно и хорошо.
«Я не сам. Это было бы вранье»
Когда человек чего-то добился в жизни, например, гонщик выиграл чемпионат, он, конечно, молодец. Но за ним же стоят механики, стратеги, доктора, куча людей стоит за ним. Мне повезло, у меня есть близкие люди, которые придавали мне стимул. То есть если вы просаживаетесь, то находятся люди, которые вам помогают. Вы не можете все вытягивать самостоятельно. По крайней мере, я не обладал таким характером. Я простой человек. Мне 18 лет, но дело даже не в возрасте. Если бы я за эти 18 лет много чего пережил - вопросов ноль. Но я вообще ничего не прошел. У меня не было никакой школы жизни. Моя семья постоянно хотела делать так, чтобы в моей жизни все было легко. И если могли чем-то помочь, помогали. Меня учили. Отец, я бы не сказал, что он самый мягкий человек. Но все, что происходило, все было обосновано, мне все объясняли. Если чему-то нужно было научить, и я что-то делал не так, то меня сажали и объясняли, что я делаю не так, и так далее. Но я не проходил никогда такую историю, что у меня там какие-то, я не знаю, травмы. Меня никогда не резали до этого. А тут мне делали операцию, вырезали и с одной стороны, и с другой. Поэтому я бы не сказал, что я как-то сам все это сделал. Это было бы вранье. Когда вы не можете найти в себе силы, очень повезет, если рядом с вами будут люди, на которых можно опереться. Вот честно так.
Эмпатия
У меня было, что если какой-то человек сделал мне что-то очень неприятное, и я ему желал, чтобы он споткнулся. И когда он спотыкался, падал, я видел, что ему больно, мне было не по себе. Мне не то что становилось его жалко, но мне как будто было больно рядом с ним. Не знаю, как это объяснить. Видимо, я с возрастом я стал более сентиментальным. Что удивительно, это нельзя сохранить в обычной жизни. Если вас кто-то подрезает на дороге, вы не будете сентиментальным, вас одолевают совсем другие эмоции. Как мне объяснили психологи, вы не можете контролировать первую реакцию, это очень сложно. Может быть, какие-то монахи на Тибете могут. Если вам светят в глаза, вы зажмуриваетесь. Это факт. Но что потом с этим делать? Вот с этим вы уже можете работать.
Больничный стресс и простые вещи
Мне помогали родители, сестра, друзья, друзья семьи. Я не мог пройти эту дорогу в одного. Мне не хватало ни мотивации, ни сил, ни какой-то истории. Помогают вам не какие-то глобальные вещи, например, когда вам говорят, что вы выздоровеете, и у вас будет дом у океана. Нет. Иногда сил придают какие-то простые вещи. Когда вас просто спрашивают, что вам привезти. Со мной всегда кто-то оставался в палате. У меня тетя приезжала, да, боже мой, человек, у которого куча своих собственных проблем, — всё бросила, пришла и села. И когда кто-то шел в магазин, который здесь рядом, и меня спрашивали: «Что тебе принести?» У меня вагон и маленькая тележка, чего мне нельзя, и я постоянно у доктора спрашивал: «А это мне можно, а это можно?» И когда было это ожидание, что сейчас будет что-то хорошее, классное — это суперздорово. Потом приносили что-то, это было не дорого, но сам момент ожидания и вот этого получения, это было невероятно. Это можно сравнить с тем, когда вас отпускают домой после «химии». Мне сказали, что после третьей «химии» меня могут отпустить домой. Это было непривычно, очень непривычно. Я очень благодарен гемцентру, я здесь выздоровел, но здесь постоянный стресс. Вас могут в любой момент могут разбудить и пойти, например, сверлить вам копчик, чтобы оттуда что-то достать. Ощущение, как будто вы не защищены вообще. А когда отпускают домой, вы точно знаете, что вас не будет будить медсестра, которая будет тыкать вас иголками. Какие-то неприятные новости могут быть. Дома этого нет. Вы не становитесь человеком, который был до этого, но, по крайней мере, вы чувствуете себя безопасно, вам спокойно. Вот дома было очень спокойно. И сам момент, когда мне говорили, что меня отсюда заберут. Пятница, вечер. Боже мой, как я ждал, вы себе не представляете. Я всё спрашиваю: «Ну где?» И они, родители, сказали: «Уже здесь, на третьем транспортном». Когда меня забирали отсюда, боже мой, это так невероятно было. Вы выходите из палаты, в маске обязательно. Садитесь. Я даже ехал до дома в маске. Маску снимал только внутри дома. Это было невероятно. Вы ждете, когда вас заберут домой. Это просто невероятная история.
Первая положительная динамика
Когда мне сделали первую химиотерапию, я после неё весил 40 килограмм и получилось так, что я очень худой. У меня ни бровей, ни ресниц, — как вот эти все истории в интернете. И я услышал от родителей, которые разговаривали с доктором, что есть положительная динамика. С этого и началось мое выздоровление. Может быть, врачи хотели, так сказать, обнадёжить. Но после второй химиотерапии уже было заметно, что лимфатические узлы стали чуть меньше размером. Свет в тоннеле начал чуть-чуть показываться, или, скорее мерцать, когда прозвучало словосочетание «положительная динамика». Я просто, в хорошем смысле этого слова, умирал, чтобы это услышать. Когда меня брали на УЗИ или ещё куда-то и говорили, что вот там какие-то узлы подвздошные, я даже не знаю, где это, и вот где-то там оно чуть уменьшилось. Я такой: «Хорошо. Работает, значит гуд». Вот тогда есть ощущение, что, наверное, что-то будет хорошо.
Первые дни дома
Честно, я просто сел в своей комнате на диван и просто привыкал. К тому, что безопасно, что вам ничего не угрожает. То есть, не то, чтобы не угрожает, но вас никто не побеспокоит, никто ничего не сделает. Вот такая история была. И вы дома сидите. Я даже забыл пароль от домофона, потому что долго не был дома.
Встань и иди
Когда я начал ходить, это была невероятная история. Доктор мне говорит: «Вы можете уже начинать. Пора вам уже вставать на ноги». Я такой: «Да, да, да. Сейчас, сейчас, чувствую. Надо мне просто немножко собраться силами». Я все откладывал этот момент. Откладывал не потому, что мне нужно было собраться с силами, а потому что, честно, я боялся, что я попробую, и у меня не получится. Я поэтому откладывал. Вот этот момент моей как бы неполноценности, о котором мне раньше говорили, он просто убивал меня изнутри.
Я начал пробовать вставать. По очереди дежурили со мной отец и мама. Тогда мы были с отцом три дня. И говорю, типа: «Ну всё, давай попробуем». Он говорит: «Давай». У кровати в больнице есть такой упор металлический, может, чтобы не вывалиться, не знаю. И вот он мне помог, я встал и держусь за него. Отец меня спрашивает: «Стоишь?». Я говорю: «Стою». Это было невероятно. В этот момент чувствуешь, что можешь больше, чем ты думаешь. Это невероятное ощущение, просто невероятное. И я помню, что я сделал пару шагов по палате. У меня было ощущение просто невероятное, что у меня есть какая-то внутренняя сила, что я много чего могу.
У меня был такой штатив с капельницей, там физраствор постоянно капали между «химиями». И мама приходит, а я уже вышел в коридор. И вот я стою. Ну как вышел? Я очень медленно ковылял. Но я выбрался из этой палаты. Отец страховал. Я опирался на эту штуку, которую катишь, на которой физраствор (стойка инфузомата).Там у нас длинный коридор. И я стою спиной. Вот вход в этот коридор. Моя палата где-то там далеко. И я слышу сзади голоса. Мама спрашивает:
— Как дела?
Отец отвечает:
— Все хорошо.
— А почему ты здесь, а не с сыном?
— Так вот же он! — и показал на меня.
Мама даже не ожидала меня там увидеть, потому что я не ходил до этого. И тогда я услышал, как мама плачет у меня за спиной. Это просто невероятно. Тогда вы начинаете понимать, что можете отсюда выйти. Ну, как понимать... У вас прибавляется вера в свои силы. Это очень важно. Именно вера в свои силы. Помимо стимула и мотивации у вас должна быть вера в свои силы, потому что если вы в себя не верите, то, делая одно и то же, у вас будет получаться хуже. Когда не верите, то шансы, в то, что вы выздоровеете, их гораздо меньше. Сильно меньше. Эта вера помогла. Помню, я сказал такую фразу: «А почему вы не ходите? Это же так классно». Это было невероятно, но я очень быстро устал. Я сделал три шага, а у меня было ощущение, что я пробежал 100 километров.
Сломать можно любого
Вера в себя пришла не сразу и не до конца. Она приходила и уходила. У всех есть предел, когда мы можем терпеть. Сколько раз я замечал, когда приходил к хирургу, я такой: «Ну всё, сейчас меня уже так просто не задеть и не достать». Когда хирург заходил ножом в то место, где обезболили, всё было нормально. А потом, когда зашёл чуть дальше, потому что нужно было зацепить ещё один лимфатический узел, у меня было ощущение, что меня режут наживую. Тогда я чуть не отрубился от болевого шока. Я к чему говорю. К тому, что мы не бесконечные. Поломать можно абсолютно любого человека.
Вопрос заключается в том, что у кого-то бензина чуть больше, а у кого-то меньше. Один сможет стоять дольше, а другой сразу упал. Вопрос в другом заключается. Ваша сила не только в том, тяжело ли вас сбить с ног; тяжело ли вас расстроить тем, что нет улучшений после химиотерапии, что вам чего-то нельзя. Нет. А в том, найдете ли вы откуда-то силы, когда сил уже нет, когда вы теряете мотивцию, не хотите ничего делать. Это и есть показатель. Не тогда, когда у вас прилив сил после какого-то успеха, и вы пошли вперед. Нет. Как сказал кто-то из великих, «успех — это умение двигаться от неудачи к неудаче без потери энтузиазма».
Я бы поставил на то, что шансов выбраться всегда больше не у того, кто до конца упирается. Упираться нужно, потому что, если после каждого дуновения ветра падать, после каждой новости всё бросать и кричать, что я не буду пить таблетки, конечно, дорога закончится очень быстро. Стойкость нужна. Но самая большая стойкость проявляется в том, когда у вас уже нет сил, и вы уже просто хотите открутить эту капельницу, чтобы вас уже отсюда забрали, потому что вы уже не можете бороться, вы просто отрубаетесь и немножко отдыхаете. И говорите себе: «Сейчас я немного отдохну, а потом пойду дальше». Всё.
У меня была другая история. Я не всегда вставал и шёл. Скорее, ползал. Мне помогло, что в этот самый момент я понял, что я не всесильный. Что меня тоже можно сломать. Мне просто повезло, что так сложилось. Я не супергерой, я обычный человек. Мне говорили: «Можешь лежать, если хочешь. Никто тебя не осудит. Но если сам не будешь двигаться, то всё». И тогда потихоньку я какие-то силы находил в себе.
Никто не пройдет эту дорогу за вас
Когда очень сложно, и уже нет возможности двигаться дальше, абсолютно нормально, если вы даже не хотите жить. Очень повезёт, если рядом есть люди. На них можно опереться, если вы хотите идти, если вы хотите ползти или, как говорят, хотя бы лежать в правильном направлении. Они могут помочь двигаться вперед, не терять веру. Но самое главное и важное в этот момент себя не обманывать. Они не смогут пройти эту дорогу за вас.
Вы можете всё бросить, опустить руки, а можете делать, и тогда у вас появится шанс выздороветь. У меня есть два варианта: или я в этой жизни могу получить то, что хочу, к чему стремлюсь, или меня не станет по дороге туда. Если никуда не двигаться, просто сидеть и говорить, что всё плохо и уже не будет хорошо, то никуда не дойдешь. Это не значит, что надо терпеть. Вытерпеть — это не то слово, оно как раз о том, чтобы сидеть и ничего не делать, терпеть. А выстоять — это где-то потерпеть, а где-то нажать в плане лечения.
Усвоить правильный урок
Когда я выздоровел, у меня было ощущение, что весь мир мне теперь должен за то, что я прошёл, за этот ад. Это продлилось недолго, года полтора. И у меня случился рецидив. То есть меня вернули обратно. Я не знаю, как выглядят высшие силы, но определённо они есть. И вернули меня обратно, потому что урок я не усвоил. Мне сделали ещё четыре химиотерапии и дальше через фонд «Подари жизнь» https://podari-zhizn.ru/ мне искали костный мозг. И каким-то образом нашли эту леди из Дрездена. Костный мозг пришёл и каким-то чудом прижился. У меня поменялась группа крови. Дальше, как мне казалось, я урок усвоил. После этого живу по-другому.
В своих глазах вы особенный. Очень сложно принять, что после всего, что вам пришлось пройти, какой-то прохожий может наступить вам на ногу, не извиниться да ещё и накричать за то, что неправильно стоите. Или в метро кто-то может толкнуть. Но это приземляет очень хорошо. Первое время это было сложно, но хотелось бы верить, что урок усвоен. Этот момент, что вам никто ничего не должен, действует отрезвляюще, и это очень сложно принять. Мне не один год понадобился, чтобы это понять. Я такой же человек, как и все остальные, а то, что мне выпало, — чтобы я чему-то научился, чтобы дальше что-то сделать, что-то усвоить, как-то свою жизнь подправить.
Счастье — это дорога
А дальше было вот что. Я вдруг проснулся с мыслью, что у меня открылась какая-то резкая тяга жить. Если меня не сломала болезнь, вряд ли еще что-то меня может сломать. Это абсолютно глупая мысль, очень инфантильная, если прямо сказать — здравого смысла в ней мало. И тут я решил, что буду очень круто смотреться на мотоцикле. Я никогда не ездил на двухколёсной технике, кроме велосипеда, и то я не фанат велосипедов. В общем, у меня появился мотоцикл. Я начал ездить, потому считал, что безумно круто в нём выгляжу. И я всё лето ездил на этом мотоцикле. Дальше мне захотелось большего Я купил более мощный мотоцикл, хотя это абсолютно глупо, не имея никаких профессиональных навыков. Мне очень понравился по фотографиям итальянский мотоцикл MV Agusta F3. Сумасшедшей красоты, просто невероятный мотоцикл. У меня не хватало на него денег. И поэтому я купил «Хонду». Она была в гоночной расцветке. Всё было здорово, классно, прямо невероятно. Я весь инстаграм* (принадлежит запрещенной организации Meta) завалил этой историей. У меня везде, во всех соцсетях было, как я на этой «Хонде» езжу. Потом я как-то подутих, и у меня появился такой принцип, что если это не предмет первой необходимости, то должно быть то, что тебе хочется, а не то, на что хватает денег. И я мотоцикл продал.
Начал собирать деньги, каким-то образом накопил, и 64 дня ждал, пока мне новый мотоцикл привезут из Италии. Это было просто невероятно. Было три обзора: на китайском, на английском и на русском языке. Я все их посмотрел по несколько раз. За 64 дня я чуть с ума не сошёл. Наконец, его привезли. Потом, когда у меня в жизни что-то не получалось, я знал: «Ничего страшного, зато у меня в гараже такой мотоцикл».
Мне казалось, что мне очень нужно ездить как профессионалы, коленкой в повороте. Я поехал на гоночный трек, потренировался, проехал. Сняли с дрона видео. Это было здорово. Доктор мне тогда сказал: «Наверное, это лучше, чем когда люди закрываются после болезни дома и вообще не выходят». Счастье? Нет. Счастье — это когда вы куда-то двигаетесь. И сама дорога.
Искусство жить — это...?
Искусство жить – это быть честным с самим собой. Если вы сегодня что-то не сделали - не надо пытаться себя задобрить и договориться с собой, что «ой, ну у меня сейчас просто такой момент, а завтра я встану и обязательно что-нибудь сделаю». Вы знаете, почему вы это не сделали, и вы должны себе признаться: «Да, окей. Я это не сделал». Вы можете радоваться вещам, которые доставляют вам удовольствие. Если не обманываете себя. Если вы получаете удовольствие от того, что можете кому-то сделать что-то хорошее – делайте это. Это похоже на альбом, в который вы клеите наклейки. Наклейки – это эмоции, которые можно испытать. Мне так повезло, что я очень сильно чувствую эмоции. Если что-то расстраивает, то расстраивает очень сильно. А если что-то радует, тогда сильно радует. Я как будто бы собираю альбом с моментами из моей жизни. Какие бы они ни были. Для этого не обязательно прыгать с парашютом. Можно просто сидеть с кем-то из близких и смотреть вдаль. Вы будете счастливы в моменте. Искусством это вряд ли можно назвать, но я собираю наклейки в свой альбом.