Началось все с того, что я загремела в больницу. Срок был небольшой, но врачи на первом же УЗИ засуетились, начали хмуриться, шептаться, и в итоге огорошили: угроза выкидыша, ложись на сохранение. Сказали, что минимум две недели я буду куковать в палате, обколотая лекарствами, и мне вообще нельзя вставать, кроме как в туалет. Я, естественно, в панике. Ребенок был желанный, мы с Валерой, моим мужем, поженились меньше года назад, когда как раз узнали о беременности. До этого три года встречались, жили вместе в съемной однушке, и мне казалось, что у нас все просто идеально.
Валера вел себя как святой. Приезжал ко мне каждый день после своей тяжелой работы, таскал пакеты с фруктами, какими-то йогуртами, которые я просила, сидел на краю кровати, гладил по руке и говорил, что все будет хорошо, что мы справимся. Я смотрела на него и думала, какой же он у меня золотой, как мне повезло.
А потом случился четверг. Обычный серый день, я лежала под капельницей, залипала в телефоне, и тут высвечивается звонок от тети Гали. Это наша соседка по лестничной площадке, где мы снимали квартиру. Женщина, мягко говоря, специфическая. Из тех пенсионерок, у которых вместо личной жизни — подглядывание в дверной глазок и знание расписания всех жильцов подъезда. Я вздохнула, ответила, думала, она опять будет жаловаться на мусорные пакеты или шум от лифта. Но тетя Галя заговорила любопытствующим голоском.
Она выдала, что уже несколько дней видит через глазок, как мой Валера водит домой какую-то молодую девицу. А сегодня она вообще столкнулась с ними нос к носу в лифте. Ну и, конечно, тетя Галя не была бы собой, если бы не сунула свой нос куда не надо — она прямо спросила, кто это. Валера, по ее словам, покраснел, занервничал и буркнул, что это его сестра. Но тетя Галя же помнит, как выглядит его сестра Вика, и эта деваха вообще ни разу на нее не похожа. Короче, соседка решила проявить «женскую солидарность» и открыть мне глаза на то, что муж развлекается, пока я тут на кушетке спину ломаю.
У меня внутри все просто перевернулось от злости и обиды, но я постаралась не подать виду. Сказала ей спасибо за бдительность и положила трубку. Сначала я подумала, что это бред и старая карга просто все преувеличивает от скуки. Три года идеальных отношений, общая беременность, свадьба — ну какая измена? Но червь сомнения уже заполз в голову и начал там все выедать. Я решила не устраивать истерик, а просто сразу набрать Валере. Спросила напрямую, мол, что там за гости у нас, тетя Галя говорит, девицу какую-то видел в лифте с тобой.
Валера ответил почти сразу, но как-то слишком быстро, даже не дослушав. Сказал, что это Вика заходила, его сестра, приносила какие-то вещи. Его голос прозвучал как-то неестественно, неуверенно, он как будто замялся на долю секунды перед тем, как назвать имя. Ладно, подумала я, может, он просто устал или я сама себе все придумываю на нервной почве. В конце концов, мне сейчас о ребенке надо думать, а не о подозрительных интонациях.
Но уснуть я не могла. Мысли крутились по кругу, как заевшая пластинка. В голову лезли самые паршивые сценарии. В итоге я не выдержала и решила набрать Вике. Мы неплохо общаемся, и я подумала, что подниму тему аккуратно. Звоню ей, спрашиваю, как дела, как погода. И тут Вика выдает: «Да вообще супер, тут солнце, море, мы с девчонками кайфуем». Я зависла. Спрашиваю: «Где тут?». Оказывается, она еще неделю назад улетела по горящей путевке в Турцию. Я с трудом удержала голос, чтобы не задрожать. Поболтала с ней еще пару минут ни о чем, наплела, что в больнице дикая скука, вот и обзваниваю всех подряд, а сама сижу на кровати, и у меня руки трясутся.
Значит, Валера соврал. Никакой Вики дома не было и быть не могло. В этот момент меня накрыла такая дикая волна паники и обиды, смешанная с яростью, что дышать стало тяжело. Человек, которому я верила больше, чем себе, приводит в нашу постель чужую бабу, пока я тут пытаюсь спасти нашего общего ребенка. От этих мыслей у меня начался жуткий стресс. Сердце колотилось где-то в горле, меня бросало то в жар, то в холод. И на фоне этого нервного срыва у меня дико сильно прихватило живот.
Это была самая ужасная ночь в моей жизни. Появилась резкая, режущая боль, я еле доползла до поста медсестры. Началась суматоха, прибежал дежурный врач, меня повезли на каталке, какие-то уколы, капельницы, крики врачей. Я помню только потолок коридора, который несся перед глазами, и свою глухую молитву, чтобы все обошлось. Но не обошлось. Организм из-за этого дикого стресса просто не справился. К утру все закончилось. Ребенка спасти не смогли.
Когда меня выписали, я вернулась домой как бледная тень. Я не жила, я просто существовала. Внутри была какая-то звенящая пустота, которая то и дело сменялась приступами бешеной агрессии на весь мир. Я винила себя, винила врачей, но больше всего — Валеру. Он пытался со мной разговаривать, обнимал, готовил еду, убирал квартиру, но меня от его прикосновений буквально передергивало. Я видела в нем предателя, убийцу нашего счастья. Мне казалось, что если бы не его ложь в тот день, я бы не занервничала, не устроила бы себе эту бессонную ночь, и ребенок был бы жив.
Два дня я молчала и копила это в себе, а на третий день, когда мы сидели на кухне, меня прорвало. Он протянул мне чашку чая, и у меня просто сорвало резьбу. Я швырнула эту чашку в раковину и напрямую спросила, кто та баба, которую он приволок в квартиру, пока я лежала в больнице.
Валера сначала опешил, а потом опять включил эту дурацкую пластинку: «Ларис, ты чего? Я же сказал, это Вика была».
И тут я просто закричала ему в лицо: «Я звонила Вике! Она в Турции была! Она улетела неделю назад! Хватит мне врать!».
Надо было видеть его лицо в этот момент. Он замялся, глаза забегали, он открывал и закрывал рот, не зная, что сказать. Я подошла к нему вплотную и спросила прямо: «Ты мне изменяешь? Да или нет?».
Валера ничего не ответил. Вообще ничего. Он просто отвел взгляд, молча встал из-за стола и направился к выходу из кухни. Это его молчание добило меня окончательно. Для меня это было равносильно признанию. Я заорала ему в спину, захлебываясь слезами, что это он во всем виноват, что из-за его вранья мы потеряли ребенка, что это он его убил.
Начался дикий, безобразный скандал. Я кричала, швыряла в него первое, что попадалось под руку, ревела навзрыд так, что дышать не могла. Валера стоял бледный, сжав кулаки, но так ничего и не объяснил. Единственное, что он сказал, когда я немного выдохлась: «Нам, наверное, нужно побыть немного отдельно, чтобы оба остыли и успокоились. Я тебе никогда не изменял». После этого он пошел в комнату, наспех бросил в небольшую дорожную сумку какие-то свои вещи, футболки, зубную щетку и уехал. Сказал, что побудет пока у родителей, ведь после потери ребенка ему тоже не легко и нет сил выслушивать мои истерики.
Конечно, блин, у родителей! Так я ему и поверила. В моей голове картинка сложилась идеально: он поехал к своей бабе, потому что жена дома устраивает скандалы, а там его ждут и утешают. Меня накрыла такая жажда мести, которую я никогда в жизни не испытывала. Мне хотелось сделать ему так же больно, как было мне. Я хотела уничтожить то, что ему дорого, раз уж он уничтожил нашу семью.
И тут мой взгляд упал на его вещи. Валера у меня повернутый на своих хобби. У него был огромный, дорогущий игровой компьютер, который он собирал годами, заказывая какие-то светящиеся детальки и видеокарты по цене подержанного автомобиля. Плюс, две стены в комнате занимали стеллажи с его коллекцией. Он половину жизни собирал лимитированные фигурки персонажей из разных видеоигр и комиксов. Некоторые из них он ждал полгода из Америки или Японии, трясся над каждой коробкой, сдувал пылинки. А еще в шкафу стояла его гордость — коллекция редких кроссовок. Он пару раз в год выискивал на закрытых сайтах какие-то дропы, покупал кроссы за бешеные деньги и хранил их в коробках, практически никогда не надевая, просто любовался.
Я схватила телефон, включила камеру и начала фоткать все подряд. Компьютер со всеми мониторами и девайсами, полки с фигурками, коробки с кроссовками. Зашла на платформу для быстрых объявлений и выставила все это добро за бесценок. Буквально за копейки. Мощный комп — за десять тысяч рублей. Фигурки, которые стоили по тридцать-сорок тысяч каждая, я выставила лотом по пятьсот рублей за штуку. Редкие найки и адидасы — по тысяче за пару. Я не думала о деньгах, мне было плевать. Я просто хотела, чтобы он вернулся и увидел пустоту. Чтобы он заплатил за свою измену хотя бы своими игрушками.
Телефон у меня начал разрываться через тридцать секунд после публикации. Мне писали сотни людей, звонки шли непрерывно. Покупатели были готовы приехать прямо сейчас, посреди ночи, лишь бы забрать такой халявный товар. Естественно, за такие смешные цены все раскупили с космической скоростью. Ко мне в течение пары часов приезжали какие-то всклокоченные парни с горящими глазами, хватали эти коробки с обувью, системный блок, бережно заворачивали фигурки в пакеты и совали мне наличку или переводили деньги на карту. Я отдавала все подряд, чувствуя какое-то дикое, злорадное торжество. Вот тебе, Валера, твоя коллекция. Иди теперь, поплачься своей новой подружке.
Через два дня Валера вернулся. Видимо, решил забрать еще часть вещей или попробовать поговорить. Он зашел в квартиру, разулся и прошел в комнату. Я сидела на диване и молча наблюдала за ним. Он включил свет, повернулся к стеллажам — а там пусто. Посмотрел на компьютерный стол — там только провода сиротливо свисают. Открыл шкаф с обувью — пустые полки.
Надо было видеть его лицо. Оно сначала стало белым, потом багровым. Он повернулся ко мне, и в его глазах было столько ярости, что я на секунду испугалась, что он меня ударит. Он сделал шаг ко мне, кулаки сжались, он буквально задыхался от гнева. Он собирал все это больше десяти лет. Многие вещи из тех, что я продала за копейки, на самом деле стоили столько, что если бы мы продали их по нормальной рыночной цене, мы могли бы закрыть чью-нибудь месячную ипотеку или погасить крупный кредит.
Он начал кричать на меня так, что закладывало уши. Спрашивал, какое я имела право, кричал, что я ненормальная, сумасшедшая, что я разрушила все. Я смотрела на него, и меня изнутри грело мерзкое, но такое приятное удовлетворение. Я видела, что у него от этой потери на глаза наворачиваются слезы, он реально готов был разрыдаться, как ребенок, у которого отобрали самую любимую игрушку. Я ухмылялась и говорила ему в ответ, что это его плата за измены и за вранье.
И вот в самый разгар этого ада в дверь позвонили. Дикий, настойчивый звонок. Валера, тяжело дыша и не сводя с меня бешеного взгляда, пошел в прихожую и рванул ручку двери. На пороге стояла девушка. Та самая. Я узнала ее по описанию тети Гали — молодая, симпатичная, в стильном пальто, с огромным кожаным рюкзаком.
У меня в голове окончательно замкнуло. Я выскочила в коридор и начала орать прямо с порога: «Ты вообще страх потерял?! Приводишь свою любовницу прямо ко мне? При живой жене?! Пошла вон отсюда, тварь!».
Девушка от моего крика даже не вздрогнула. Она посмотрела на меня как на умалишенную, очень строго, холодно и спокойно. Потом перевела взгляд на Валеру, у которого лицо вытянулось от ужаса, и сказала: «Валер, это твоя жена? Объясни ей, пожалуйста, кто я, и попроси ее так со мной не разговаривать. Я такого тона не терплю».
Валера, все еще задыхаясь от обиды из-за своей проданной коллекции, повернулся ко мне и ледяным, уставшим голосом сказал: «Дура ты, Лариса. Это Яна. Она дизайнер интерьеров».
Я застыла на месте. Мой мозг просто отказался обрабатывать эту информацию. «Какой еще дизайнер?» — пролепетала я.
Яна вздохнула, достала из своего рюкзака ноутбук, открыла его прямо на тумбочке в прихожей и развернула ко мне экран. Оказалось, что Валера еще четыре месяца назад, втайне от меня, умудрился взять в ипотеку двухкомнатную квартиру в строящемся доме. Он копил на первоначальный взнос. Дом сдали чуть раньше срока, и он хотел сделать мне грандиозный сюрприз к рождению ребенка. Привезти меня из роддома не в съемную халупу, а в наше собственное жилье. А поскольку времени у него из-за работы не было, да и в ремонтах он ничего не смыслит, он нанял Яну.
Они встречались у нас дома, потому что Валера после работы прибегал уставший, а на съемной квартире были все замеры нашей мебели, которую он хотел частично перевезти. Они сидели, обсуждали планировку, выбирали обои, плитку для детской комнаты, составляли смету. А соврал он мне про Вику потому, что дико испугался, что тетя Галя сдаст его сюрприз раньше времени, вот и сморозил глупость на ходу, не подумав, что Вика вообще-то за границей.
Я смотрела на экран ноутбука, где в специальной программе крутилась трехмерная модель красивой, светлой квартиры. Там была большая кухня, уютная спальня и маленькая, нежная детская с нарисованными облаками на стенах. Валера планировал все это для нас. Для меня и нашего малыша. А соседка, которой просто не хрен было делать, увидела их в лифте, напридумывала грязи, позвонила мне и запустила эту чертову цепочку ада.
Ребята, я почувствовала себя такой беспросветной, конченой идиоткой, что у меня просто подкосились ноги. Я сползла по стене прямо на коврик в прихожей и разрыдалась так, как не рыдала даже в больнице. Это была дикая, разрывающая смесь стыда, вины и осознания того, что я натворила. Я уничтожила вещи человека, который пахал как проклятый ради нашего будущего.
Яна деликатно закрыла ноутбук, тихо сказала Валере, что пришлет все файлы на почту раз такая ситуация сегодня, и ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь. А я сидела на полу, выла и умоляла Валера о прощении. Я ползала перед ним на коленях, хватала за руки, сквозь рыдания объясняла, что у меня просто поехала крыша после потери ребенка, что эти подозрения и недомолвки свели меня с ума, что я во всем видела предательство. Я кричала, что верну все, что продала, чего бы мне это ни стоило. Что я найду всех этих покупателей, перекуплю вещи обратно, отдам им в десять раз больше денег, заработаю, влезу в долги, но верну его коллекцию.
Валера смотрел на меня сверху вниз. На его лице уже не было той бешеной злости, осталась только какая-то безграничная, смертельная усталость. Он присел на корточки рядом со мной, убрал волосы с моего заплаканного лица и тихо сказал: «Сделанного не вернешь, Ларис. Ну какие дураки тебе вернут редкие кроссовки за двадцать тысяч рублей, которые ты им продала за косарь? Они их уже перепродали или носят и радуются. Забудь».
Он признался, что все еще дико злится на меня. Сказал, что я даже представить себе не могу, насколько сильно он сейчас на меня обижен и как ему больно за свои вещи, которые он собирал по крупицам половину своей жизни. Но потом он добавил то, от чего я разрыдалась с новой силой: «Я сейчас тебя практически ненавижу за то, что ты сделала. Но в целом — я тебя люблю. И я никогда бы не стал тебе изменять».
В тот же вечер, когда мы оба немного пришла в себя (хотя глаза у меня были опухшие, как две подушки), Валера молча взял ключи и мы поехали на машине на окраину города. Мы поднялись на двенадцатый этаж в новом жилом комплексе. Он открыл ключом тяжелую железную дверь, и мы зашли внутрь.
Там были абсолютно голые, серые бетонные стены. Вместо пола и потолка — холодные плиты, из углов торчали какие-то провода, в окна светили уличные фонари. Квартира была абсолютно пустой, серой и недоделанной. Но когда Валера обнял меня сзади, прижал к себе и тихо сказал: «Ну вот, это наше», — я поняла, что несмотря на весь тот кошмар, через который мы прошли, и на ту глупость, которую я совершила, у нас еще есть шанс. Это наша квартира. Да, сейчас тут бетон и пустота, но мы заработаем денег, сделаем ремонт, и этот дом будет уютным и наполненным любовью. Коллекцию обуви и игрушек уже не вернуть, но, наверное, это была слишком дорогая цена за то, чтобы научиться доверять друг другу и разговаривать ртом, а не копить в себе обиды.