Есть истории, после которых начинаешь бояться не леса, не темноты и даже не открытой воды.
Людей начинаешь бояться.
Девочке семь лет. Обычная семья, из тех, про которые потом все говорят: ну нормальные же люди. Не богатые, не маргинальные, живут в отдалённом районе города. Мама по-русски говорит плохо, девочка — уже нормально, как все дети, которые растут сразу в двух мирах. Не забитая, не «удобная». Обычный любознательный ребёнок.
А любознательный ребёнок — это вообще отдельная форма стихии. Потому что мир огромный. Мир блестит витринами, качелями, странными дворами, собаками, какими-то палками, листочками, чужими разговорами, тропинками, по которым очень хочется пойти просто посмотреть. И маме достаточно отвернуться меньше чем на минуту.
Меньше.
Чем.
На.
Минуту.
Вот только что была рядом — и уже нет. Я не знаю ни одного родителя, у которого от этой мысли внутри всё не обрывается.
Дальше всё быстро и страшно одновременно: стресс, полиция, горячая линия, ориентировки, люди начинают носиться по району. Потому что семь лет — это тот возраст, когда ребёнок может уйти очень далеко, очень быстро и вообще в любую сторону, руководствуясь великой детской логикой: «а что там?»
И знаешь, что оказалось? Девочка всё сделала правильно. Вот вообще правильно. Её когда-то научили одному простому правилу: потерялся — стой на месте. И она стояла.
Точнее, сидела.
Под деревом.
Два часа.
Маленькая, перепуганная, опухшая от слёз, потому что ей страшно, потому что мамы нет, потому что мир внезапно стал огромным и холодным.
И вот тут начинается та часть, от которой мне хочется орать матом и больно пиздить всех вокруг дубиной.
За эти два часа мимо неё ходили люди. Много людей. Не лес, не пустырь, не чёртова тайга. Район города. И ни одна сука не остановилась. Ни одна. Никто не подумал, блядь, что маленький ребёнок один, сидит под деревом и ревёт — наверное, тут что-то не так? Никто не присел рядом. Никто не позвонил в полицию. Никто не спросил: «Ты чья?» Все просто шли мимо. По своим очень важным взрослым делам.
И вот это меня пугает сильнее всего.
Потому что дети теряются — это страшно, но это жизнь. Но когда посреди города маленький плачущий ребёнок два часа никому, блядь, не нужен — вот это уже не случайность.
Это что-то с нами.
И мне от этого правда страшно.