Я раскладывала квитанции за коммунальные услуги по месяцам, когда в замке провернулся ключ. Стопка за апрель легла ровно, за май – чуть наискось. Ромка всегда звонил перед визитом, а сегодня пришёл без предупреждения.
– Мам, я на минуту, – он протиснулся в прихожую, не разуваясь.
Я посмотрела на его ботинки. Грязные, с рыжей глиной на подошвах – видно, парковался у новостройки на окраине, там сплошная стройка. В моей квартире пол мыли каждое утро, и следы на паркете казались чем-то непростительным. Как масляное пятно на лабораторном чертеже.
– Разуйся, – сказала я.
– Мам, серьёзно, мне бежать. Тут бумажка для МФЦ. По пенсии. Подпиши, я отвезу.
Он полез во внутренний карман куртки, достал сложенный вдвое лист, развернул и положил на тумбочку рядом с моей расчёской.
Я не стала брать сразу. На молочном заводе, где проработала тридцать два года инженером-технологом, ни одну бумагу нельзя было подписать без сверки. Кислотность молока отклонилась на полтора градуса Тёрнера – и партия шла в утиль. Одна подпись стоила дороже, чем казалось. В свои шестьдесят восемь я привычкам не изменяла. Бумаги уважала. Торопиться с ними отучилась навсегда.
– Подожди, – протянула руку.
– Мам, я опаздываю! Просто подпиши, а завтра заеду, заберу.
Взяла лист и повернула к свету. Текст убористый, набранный на компьютере. Вверху – ни шапки МФЦ, ни номера формы, ни штрих-кода. В прошлом году, когда оформляла перерасчёт пенсии, все бумаги шли на фирменных бланках с логотипом и QR-кодом для проверки. Я это запомнила, потому что показывала Эльвире – смотри, как теперь, всё электронное, каждую справку можно проверить по коду с телефона.
– Ромка. Почему без шапки?
– Какой шапки?
– Бланк МФЦ. Там логотип. Номер формы.
Он переступил с ноги на ногу. Глина осыпалась с подошвы мелкими крошками.
– Другая форма. Новая. Поменяли.
Я положила лист обратно на тумбочку. Тридцать два года на заводе научили: если человек торопит с подписью – значит, подпись дороже бумаги.
Квартиру эту мне дали от завода в девяностом году – тогда ещё называлось «ведомственное жильё». Две комнаты, сорок три метра, пятый этаж без лифта. В девяносто третьем приватизировала на своё имя. Тридцать шесть лет в этих стенах. Здесь рос Ромка. Здесь Леонид каждый вечер после смены курил у окна, стряхивая пепел в жестяную банку из-под кофе. Леонид умер шесть лет назад – инфаркт на даче, скорая не успела. После него осталась эта квартира, сберкнижка с небольшой суммой и кактус на подоконнике, который я до сих пор поливаю каждый четверг.
Каждую трещину знаю. Каждый скрип половицы. Паркет в прихожей потемнел и продавился у порога – от тысяч шагов. Мой паркет. Моя квартира. Единственное, что у меня есть кроме пенсии и кактуса.
– Сядь, – сказала Ромке. – Чай будешь?
– Мам, какой чай! Жанна ждёт в машине, мне ехать.
Жанна. Невестка. Они расписались четырнадцать лет назад, в две тысячи двенадцатом. На свадьбе она улыбалась мне, обнимала, называла мамой. Через полгода перестала звонить. Через год начала говорить Ромке, что у его матери «слишком много площади для одной». Сорок три метра. Для тридцатисемилетней женщины, которая четвёртый год снимала с мужем однушку на окраине, даже этот пятачок казался состоянием.
Я поняла это не сразу. Сначала списывала на молодость. Потом на характер. Потом перестала искать оправдания. Жанна хотела квадратные метры. Не меня. Не общение. Не семейные ужины. Метры.
– Ромка, – я посмотрела ему в глаза. – Что это за бумага?
– Я же сказал. Для МФЦ. По пенсии.
Он не держал взгляда. Крутил пуговицу на куртке – верхнюю, которая и так еле держалась на нитке. Левый ус подрагивал – он всегда стригся криво, левый короче правого, и от волнения это было заметно.
Мой сын не умеет врать. Никогда не умел. В шестом классе разбил окно в спортзале и пришёл домой с таким же лицом – серым, с бегающими глазами. Тогда я поняла по одному взгляду. И сейчас поняла.
– Подожди, – повторила я. – Позвоню Эльвире Самсоновне.
Он вздрогнул. Именно вздрогнул – не отступил, не дёрнулся, а внутри что-то прошло, и тело среагировало раньше лица.
– Мам, зачем юриста? Обычная бумажка!
– Если обычная – Эльвира подтвердит за пять минут. И подпишу.
Прошла в комнату. На полке между альбомом и стопкой книг стояла синяя папка на кнопке. В ней – все документы на квартиру: договор приватизации девяносто третьего года, свидетельство о праве собственности, кадастровый паспорт, квитанции за налог на имущество. И визитка Эльвиры Самсоновны – юриста, которая шесть лет назад помогла оформить наследство после Леонида. Без неё я бы утонула в бумагах: свидетельство о смерти, нотариус, шестимесячный срок, заявление в Росреестр. Эльвира провела меня через всё это, как инструктор через минное поле. С тех пор я сохранила её номер – «Э.С. – юрист» – и звонила каждый раз, когда приходило что-нибудь непонятное: уведомление из налоговой, предложение от риелторов, письмо из управляющей компании.
Телефон лежал на столе. Нашла номер. Нажала вызов. Три гудка. Четыре.
– Клавдия Поликарповна, – голос низкий, с лёгкой хрипотцой, но каждое слово отмерено. – Что случилось?
– Эльвира, Ромка привёз бумагу. Говорит, для МФЦ, по пенсии. А на вид – не бланк. Ни шапки, ни номера формы.
Пауза. Короткая, рабочая.
– Подписали?
– Нет.
– Буду через двадцать минут. Ничего не подписывайте.
Положила трубку. Вернулась в прихожую.
Ромка стоял у двери. Пальцы – на ручке. Готов уйти. Но не уходил. И это настораживало сильнее всего.
– Она едет, – сказала я.
– Мам, ну зачем? Справка. Жанна просила побыстрее, у неё запись куда-то.
Жанна просила. Он это произнёс не задумываясь – как всегда, когда нервничал. Чем больше переживал, тем больше проговаривался. Я запомнила.
– Сядь, – повторила я. – Чай с мелиссой. Свежую заваривала.
***
Чайник зашумел на плите. Я достала две кружки: себе обычную, Ромке – его старую, с отбитой ручкой и нарисованным медведем. Из неё он пил компот, когда делал уроки за этим столом. Двадцать пять лет назад. Кружку не выбрасывала, хотя Леонид, открывая шкаф, каждый раз говорил: «Клава, ну кому она нужна, без ручки-то?» Нужна. Мне нужна.
Ромка сел на табуретку. Снял наконец ботинки, оставив у порога. Глина на паркете подсохла и стала серо-жёлтой. Я налила ему чай. Он обхватил кружку ладонями – обеими, как ребёнок. Покатые плечи ссутулились, голова наклонилась вперёд. Привычка дальнобойщика: часами за рулём, спина привыкает к полукругу.
На стене тикали часы – большие, круглые, с секундной стрелкой. Леонид повесил их в девяносто восьмом, когда ремонтировали кухню. Двадцать восемь лет – и ни разу не отстали.
Я сложила апрельские квитанции в стопку, подровняла края. Руки работали сами – широкие кисти с короткими крепкими пальцами, которые тридцать два года закручивали вентили на линии пастеризации. Пальцы привыкли к точности. К весу бумаги. К тому, что каждый лист имеет назначение.
Ромка молчал. Отпивал чай мелкими глотками. Постукивал ногтем по столешнице – мелко, дробно, как дождь по жести. Не спрашивала. Знала: если давить, закроется. В детстве тоже так было. Чем больше вопросов – тем глуше ответы. А если просто сидеть рядом – сам заговорит.
Только сегодня ждать не хотелось. Лист на тумбочке в прихожей был неправильным. Не в прямом смысле – просто от него тянуло нехорошим. Как от молока, в котором начался процесс скисания, но кислотность ещё не дотянула до порогового значения. Прибор пока молчит. А нос уже чует.
– Ромка, – я сказала негромко. – Жанна как?
Он поднял голову.
– Нормально.
– Работает?
– В салоне. Администратором.
– Квартиру всё снимаете?
– Да, – отвёл взгляд. – Хозяйка в октябре опять повышает.
– И вы решили что-нибудь с этим делать?
Он не ответил. Отпил чай. Кружка звякнула о стол – руки были не совсем ровные.
Я подошла к раковине. Открыла воду. Зачем – не знаю. Просто стояла и смотрела, как струя бьёт о нержавейку. Шум заглушал тиканье, и от этого стало чуть легче. Как будто можно было задержать минуту.
Что он привёз? Зачем Жанна его послала именно так – без звонка, в спешке? Почему бумага без шапки, без формы, без кода? Зачем торопил с подписью? И почему, когда я назвала имя юриста, он вздрогнул так, будто услышал слово «следователь»?
Закрыла воду. Вытерла руки полотенцем.
– Расскажешь сам или подождём Эльвиру?
Он покачал головой.
– Мам, нечего рассказывать. Справка.
Ладно. Подождём.
***
Эльвира приехала через восемнадцать минут. Засекла по часам – стрелка обошла восемнадцать полных кругов.
Звонок. Открыла. Она вошла – невысокая, в сером плаще, крупные очки в тёмной оправе сдвинуты на кончик носа. Никогда их не поправляла. Говорила: «Так вижу одновременно текст и человека. Текст – через линзы, человека – поверх».
– Добрый вечер, – кивнула Ромке. Он привстал. Снова сел. Ноги переплёл под табуреткой – щиколотка за щиколотку. Раньше он так не делал. Это было Жаннино движение, её привычка. Четырнадцать лет – и жесты жены стали его жестами.
– Покажите документ, – сказала Эльвира.
Принесла лист из прихожей. Положила на кухонный стол под свет лампы. Лампа висела низко – Леонид повесил, чтобы удобно было читать за ужином. Жёлтый круг лёг на бумагу ровно.
Эльвира села напротив Ромки. Достала из сумки футляр, но очки менять не стала – наклонилась ниже. Палец повёл по строке. Губы чуть шевелились на юридических формулировках. Читала медленно, как я когда-то читала лабораторные протоколы: слово за словом, цифра за цифрой. Ни одного пропуска.
Ромка сидел напротив. Кружку с медведем отодвинул к краю стола. Пальцы постукивали по столешнице – чаще и мельче, чем раньше.
Эльвира дочитала первую сторону. Подняла голову. Посмотрела на меня поверх очков. Потом на Романа. Потом снова на лист. Не произнося ни слова, перевернула страницу и начала вторую.
Чайник на плите вскипел повторно – забыла выключить. Свист нарастал. Я повернула ручку газа. Тишина ударила по кухне.
– Клавдия Поликарповна, – Эльвира положила лист на стол и разгладила сгиб ладонью. – Это не справка для МФЦ.
– А что?
– Договор дарения. Вашей доли квартиры. Фактически – одной комнаты. Безвозмездно. В пользу Жанны Витальевны Комаровой.
Слова были русские. Каждое по отдельности я понимала. Но вместе они складывались во что-то невозможное. Как если бы в лабораторном анализе вместо молока обнаружился бензин. Результат есть, а смысла – нет.
– Какой дарственной? – услышала свой голос как чужой. – Ромка сказал – для пенсии.
Эльвира повернулась к моему сыну.
– Роман Леонидович. Вы знали, что привезли матери на подпись?
Тишина. Секундная стрелка обошла полный круг. Ромка глядел на свои руки. На стол. На кружку с нарисованным медведем.
– Роман, – голос Эльвиры стал ещё тише. Она всегда так: чем серьёзнее ситуация, тем ниже тон. Тихий голос действовал сильнее крика. – Отвечайте. Это важно.
– Жанна сказала, что мама всё равно нам оставит, – он выдохнул это одной фразой. Как человек, который нырнул и понял, что обратно не хватит воздуха. – Что разницы нет. Сейчас или потом. Что это формальность.
– Вы понимали, что это договор дарения, а не справка?
Кивнул. Потом замотал головой. Потом кивнул снова.
– Жанна объяснила, что можно отменить. Если что. Что мама даже не заметит.
– Отменить дарение, – Эльвира сняла очки и протёрла стекло краем плаща. За шесть лет знакомства я видела этот жест дважды: когда наследственное дело чуть не затянули из-за ошибки нотариуса – и вот сейчас. Единственный знак, что она тоже злится. – Роман, объясняю один раз. Договор дарения доли квартиры подлежит нотариальному удостоверению и регистрации в Росреестре. После регистрации ваша мать перестаёт быть собственником этой комнаты. Отменить можно только через суд. Только если доказан обман или принуждение. И это месяцы.
– Но ведь подпись – ещё не регистрация? – Ромка спросил тихо, с надеждой.
– Верно. Для регистрации дарения доли нужен нотариус и присутствие обеих сторон. Но подпись – первый шаг. А дальше что планировалось? Отвезти маму «подписать ещё одну бумажку» в нотариальную контору?
Он опустил голову. По тому, как ссутулились плечи, стало ясно: именно это и планировалось.
Я села. Стул скрипнул. Руки легли на колени – привычное движение, так садилась на заводских планёрках, когда директор объявлял неприятное. Спина ровная. Подбородок прямо. А внутри – тяжесть. Не боль. Не злость. Тяжесть. Как камень, который проглотила и не можешь ни выплюнуть, ни переварить.
Мой сын принёс мне дарственную. Не справку. Не бумажку для пенсии. Документ, по которому я отдала бы комнату – свою комнату, в которой тридцать шесть лет спала, читала, ставила ёлку для Ромки, провожала Леонида – его жене. Женщине, которая четырнадцать лет не интересовалась, здорова ли я. Но интересовалась, сколько у меня квадратных метров.
– Эльвира, – я повернулась к ней. – Что это означает? С точки зрения закона.
Она надела очки обратно. Поправила на переносице – впервые за весь вечер.
– Попытка получить подпись на юридическом документе путём обмана – выдать дарственную за справку – квалифицируется как покушение на мошенничество. Статья сто пятьдесят девятая Уголовного кодекса. Учитывая кадастровую стоимость вашей доли – это крупный размер. Часть третья. До шести лет.
– Шести лет чего?
– Лишения свободы.
Ромка побелел. Лоб, щёки, губы – одного цвета, как побелка на стенах заводского цеха.
– Я не хотел, – сказал он. – Мам. Я не хотел.
Встала. Подошла к нему. Посмотрела сверху вниз: на покатые плечи, на кривой левый ус, на руки, которые обхватили кружку с медведем. Ту самую. Из которой пил компот, когда решал задачки за этим столом. За этим же столом.
Внутри всё требовало крикнуть. Спросить: как ты мог? Ты мой сын. Я тебя родила, выкормила, водила в школу, собирала бутерброды в рейс. Как ты мог принести мне бумагу, которая забирает мой дом – и сказать, что это справка?
Но крик не шёл. Вместо него – тупая, глухая тишина. Как в цеху после остановки: оборудование выключили, конвейер встал, стены на месте, а звука нет. И от этой тишины хочется закрыть уши.
– Ромка, – сказала негромко. – Иди. Иди к Жанне. Скажи ей, что не подписала. И скажи, что Эльвира Самсоновна прочитала каждую строку.
Он поднялся. Ботинки надевал молча. Руки не попадали в шнурок – тряслись. Глина с подошв осыпалась на пол. Он не заметил. Или заметил, но не стал вытирать.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул.
Повернулась к Эльвире.
– Что делать?
Она помолчала. Потом заговорила мягче, чем раньше. Не как юрист – как человек.
– Клавдия Поликарповна. Решать вам. Но я рекомендую написать заявление в полицию. Не потому что Романа нужно сажать – он проходит как исполнитель. Но Жанна не остановится. Сегодня дарственная. Завтра доверенность. Послезавтра – ещё что-нибудь. Заявление – это щит. Для вас и для квартиры.
– А Ромка? Что с ним будет?
– Если даст показания и подтвердит, что действовал по указанию жены – его позиция мягкая. Свидетель, не обвиняемый. Он исполнял, она организовывала. Это разные вещи.
Я подошла к окну. За стеклом – двор. Тополя, которые посадили в восьмидесятых. Скамейка, где Леонид курил после ужина. Детская площадка – железные качели давно заменили на пластиковые, но я помнила рыжие перекладины, на которых Ромка раскачивался так, что цепи визжали.
Труднее всего – не сама бумага. Не слово «мошенничество». А то, что мой сын, мой Ромка, принёс в этот дом ложь. Чужую, Жаннину. Но принёс своими руками. Теми руками, которые тряслись, когда не попадали в шнурок.
И вот что странно: я не злилась. Хотела бы разозлиться – было бы легче. Злость – это когда внутри горит, когда есть, куда деть силу. А у меня не горело. Было пусто. Тихо. Как после длинной заводской смены, когда садишься в раздевалке и несколько минут просто сидишь. Не можешь встать. Не хочешь идти. Ноги помнят восемь часов у конвейера, а голова уже ничего не помнит.
– Пишите заявление, – сказала я. – Подпишу.
***
Эльвира составила текст в тот же вечер. Два листа, аккуратный шрифт, дата, подпись – моя и её как представителя. Я подписывала медленно. Перечитала каждую строку. Поставила число: двадцать седьмое мая две тысячи двадцать шестого года. Так же, как ставила числа на актах приёмки – чётко, без помарок.
– Отвезу утром, – Эльвира сложила заявление в прозрачный файл. – Зарегистрируют в течение трёх суток. Дальше проверка. Вызовут Жанну для объяснений. Романа – как свидетеля.
– Долго?
– Недели две-три. Зависит от загрузки отдела.
Она ушла. Я осталась одна.
Посуду мыла долго. Три кружки, два блюдца, чайник. Натирала каждую до скрипа. Руки знали, что делать, когда голова не справлялась. На заводе это называли «работать на автомате»: смена тяжёлая, до конца четыре часа, а руки сами крутят вентили, пока мозг переваривает неприятности.
Дарственная – тот самый лист – осталась на столе. Эльвира сказала: оригинал сохранить, нужен для дела. Я взяла его двумя пальцами – осторожно, как берут лабораторный образец, в котором может быть что угодно – и отнесла в комнату.
Синяя папка стояла на полке. Открыла кнопку. Внутри – стопка: договор приватизации, свидетельство, кадастровый паспорт, квитанции за налог. Вся квартира на бумаге. Вся жизнь, если вдуматься.
Положила дарственную поверх. Закрыла кнопку. Убрала папку на полку.
Легла не раздеваясь. За стеной соседка включила телевизор – глухой бубнёж сквозь перегородку. Закрыла глаза.
Думала о Ромке. О том, как стоял у двери, крутя пуговицу. О том, как не держал взгляда. О том, как сказал: «Жанна просила побыстрее». Не он решил. Она придумала, а он принёс. Мой сын – курьер для собственной жены. В сорок один год. Дальнобойщик, который возит грузы по всей области, а дома возит чужие решения.
Когда он стал таким? Или всегда был, а я не замечала? На заводе бывало: смотришь на стенку трубопровода – чистая, гладкая. А простучишь – пустота. Коррозия изнутри. Снаружи не видно, пока не прорвёт.
Ромка не позвонил в тот вечер. И на следующий день тоже.
Одиннадцать дней прошло. Май кончился, наступил июнь. Тополя за окном оделись тяжёлой тёмной листвой, которая закрывала солнце после обеда. Я ходила в магазин, варила суп, мыла полы, поливала кактус Леонида. Каждый четверг – ровно в десять утра, стакан воды комнатной температуры. Леонид приучил. Кактус тоже привык.
Ромке не звонила. И он молчал. Между нами легла тишина – не злая, не обиженная. Онемевшая. Как палец, который пережали жгутом: вроде на месте, шевелится, а ничего не чувствует.
Эльвира позвонила дважды. Первый раз – заявление принято и зарегистрировано, номер в журнале КУСП такой-то. Я записала на полях квитанции за май – привычка. Второй раз – проверка идёт, опрос свидетелей назначен. Не спрашивала подробностей. Механизм работал сам, как конвейер: нажал кнопку «Пуск» – и ленты поехали.
На одиннадцатый день позвонили в дверь. Открыла. На пороге – молодой мужчина в форме. Представился, показал удостоверение. Я прочитала: лейтенант Касымов, участковый уполномоченный. Проверила фамилию и звание – ничего не поделаешь, привычка.
– Клавдия Поликарповна, по вашему заявлению проведена доследственная проверка, – он говорил коротко, по-деловому. – Гражданка Комарова Жанна Витальевна вызвана, дала объяснения. Факт подготовки документа подтвердила. Заявила, что считала вас не против.
– Не против чего?
– Передачи доли квартиры. Утверждала, что вы ранее устно обещали.
– Ничего я не обещала.
– Это зафиксировано. Материал зарегистрирован. Постановление о направлении в следственный отдел для принятия решения о возбуждении уголовного дела вынесено.
– А сын?
– Роман Леонидович опрошен как свидетель. Подтвердил, что передал документ по просьбе супруги. Знал содержание. Инициатором не являлся. Отражено в материалах.
Он протянул мне копию постановления. Бланк, печать, подпись. Настоящий документ – не тот, с которого всё началось. Прочитала каждую строку, как читала накладные на заводе. Название подразделения. Дата. Номер. Фамилия Жанны полностью, с отчеством и годом рождения. Изложение фактов. Квалификация.
– Спасибо, – сказала я.
Участковый кивнул и ушёл. Закрыла дверь. Стояла в прихожей – на том самом месте, где одиннадцать дней назад стоял Ромка в грязных ботинках.
Через час позвонил сын.
– Мам, – голос глухой, надтреснутый. – Можно приду?
– Приходи.
Появился через сорок минут. Без куртки – июнь, тепло. Рубашка мятая, словно спал в ней не одну ночь. Левый ус – по-прежнему короче правого. Но взгляд изменился. Не бегающий, не виноватый. Тяжёлый.
Разулся у порога. Ботинки поставил ровно. Чистые.
– Жанна ушла, – сказал, не проходя в кухню. Стоял в прихожей, руки вдоль тела. – Узнала про заявление. Собрала вещи. Сказала, что я ей жизнь сломал.
Молчала. Ждала.
– Мам, я подал на развод. Сегодня утром. В суд.
Надо было что-нибудь сказать. Что-нибудь правильное, материнское. Но всё, что приходило в голову, звучало либо фальшиво, либо жестоко. Жанна не ушла от Романа. Она ушла от последствий. Не от мужа – от того, что сама подготовила и чуть не провернула. И мой сын стоял передо мной – без жены, без своей съёмной квартиры, без понимания, куда дальше.
Жалеть его? Он принёс мне дарственную. Своими руками. Обвинять? Он стоял и не врал. Впервые за весь этот месяц – не врал.
– Проходи, – отступила в сторону. – Суп на плите. Куриный.
Ромка прошёл на кухню. Сел. Обхватил кружку – ту самую, с отбитой ручкой. Я налила суп. Поставила тарелку перед ним. Он взял ложку.
Не разговаривали. Секундная стрелка шла по кругу – ровно, без сбоев, двадцать восемь лет без единого опоздания. За окном тополя шумели. Июньский ветер трепал листья.
Дождалась, пока доест. Потом достала тряпку. Намочила. Встала на колени у порога – там, где одиннадцать дней назад Ромкина глина въелась в щели между плашками. Оттирала аккуратно, по волокнам, как учили на заводе: вдоль текстуры, не поперёк. Паркет скрипнул под ладонью. Старый, исхоженный, тёплый.
Ромка стоял в дверях кухни. Смотрел.
– Мам, – сказал тихо. – Прости.
Не ответила. Не потому что не хотела простить. А потому что не знала ещё – простила или нет. Это как молоко: торопить нельзя. Поторопишь – скиснет.
– Приезжай в субботу, – сказала, не поднимаясь с колен. – Карниз упал. Один шуруп вылетел, я не достаю.
Он кивнул. Ушёл. Дверь закрылась. Замок щёлкнул – второй раз за одиннадцать дней.
Я домыла паркет. Встала. Вымыла руки. Вытерла полотенцем. И села за стол, где только что ел Ромка. Тарелка ещё стояла – пустая, с ложкой поперёк. Не стала убирать. Просто сидела. Смотрела на часы. Секундная стрелка шла – ровно, спокойно, без рывков. Как и должна.
Через три дня Эльвира позвонила. Голос деловой, без лишнего – как всегда, когда говорила о фактах.
– Клавдия Поликарповна. Следственный отдел принял решение о возбуждении уголовного дела по части третьей статьи сто пятьдесят девятой. В отношении Комаровой Жанны Витальевны. Предъявлено обвинение в покушении на мошенничество в крупном размере. Реально, учитывая отсутствие судимости и то, что сделка не была завершена, – скорее всего, условный срок или штраф. Но судимость будет. И запись в реестре.
– А Ромка?
– Свидетель. К ответственности не привлекается.
– Спасибо, Эльвира.
– Вы правильно сделали, Клавдия Поликарповна. Одна подпись – и комната бы ушла. А потом и вторая.
Положила трубку. Прошла в комнату. Сняла с полки синюю папку. Открыла кнопку. Переложила дарственную в самый низ стопки – под договор приватизации, под свидетельство, под кадастровый паспорт. Сверху, поверх всего, положила копию постановления от участкового. Закрыла кнопку. Поставила папку на полку – между альбомом и книгами. Туда, где она стояла тридцать шесть лет. Где и будет стоять.