Пламя пожирало дом её подруги.
Мирослава стояла на холме, укрытая пологом невидимости, и смотрела, как чёрный дым поднимается к звёздам. Она чувствовала запах горелого дерева, оплавившегося воска и человеческой плоти. Этот запах преследовал её уже полгода. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела лица. Весёлая Мелания, которая лечила детей от кашля за горсть ягод. Тихая Агата, знавшая язык птиц. Слепая Вера, предсказавшая эту охоту задолго до того, как она началась.
— Беги, Мира! — шептала Вера в тот день, сжимая её руки холодными пальцами. — Беги туда, где их магия не достанет. Туда, где тьма глубже их ненависти.
Мирослава не послушалась. Она осталась, чтобы хоронить. Каждую ночь она выходила на пепелища, собирала остатки костей и предавала их земле с обрядами, которые никто из живых уже не помнил. А днём она пряталась в подвалах и на чердаках, слыша, как над головой топают сапоги охотников.
Охотники. Они называли себя Стражами Света, но их ладони светились чёрной магией, когда они выкрикивали приговоры. Они не отличали белых ведьм от чёрных. Для них любая женщина с даром была скверной. Любая, кто умела шептать травам расти, чья кровь помнила древние ритуалы, чьи сны видели прошлое и будущее.
— Скверна, — называли они. — Порча. Зло.
Мирослава сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до крови.
Она могла остановить их. Знала проклятие, от которого город задохнулся бы в собственных внутренностях. Знала болезнь, что сделала бы их кровь чёрной, а кожу гниющей заживо. Её бабка учила её не только светлой магии.
— Знай тьму, дитя, — говорила она, — не чтобы использовать, а чтобы распознать её в других.
Мирослава знала. И могла. Но если бы она выпустила болезнь на город, погибли бы не только охотники. Погибли бы дети, которые смеялись на улицах. Погибли бы те, кто молчал не от зла, а от страха.
Она стояла на холме и смотрела на пожар. Её тело дрожало от напряжения. Магия клокотала под кожей, требуя выхода, требуя мести. Она почти позволила ей вырваться. Почти.
— Нет! — прошептала она себе. — Я не такая, как они. Я не убиваю невинных.
Вместо этого Мирослава развернулась и пошла на север. Туда, где заканчивались карты, где люди не селились веками, потому что боялись того, кто правил в тех землях. Туда, где, по слухам, жила сама тьма в облике мужчины с глазами цвета ночи.
Она шла быстро, почти бежала, не оглядываясь. За спиной всё ещё полыхало. В ушах стоял треск огня и далёкие крики. Она знала, что охотники уже ищут её. Знают, что она была подругой сожжённых. Знают, что она сильная. Знают, что её кровь сделает их могущественнее.
— Найди её, — скажет их глава, — выпей её душу. Сделай нас непобедимыми.
Мирослава сжала в руке амулет, который дала ей Вера перед смертью. Маленький кусочек окаменелой смолы с застывшим внутри светлячком. Он тускло светился в темноте, напоминая: ты не одна. Те, кого убили, всё ещё с тобой.
Лес становился всё гуще. Деревья росли так близко друг к другу, что между стволами едва можно было протиснуться. Ветви цеплялись за одежду, корни путались под ногами. Мирослава споткнулась, упала, ободрала ладони.
Она сидела на земле, тяжело дыша, и смотрела в чёрное небо. Звёзд не было. Луна скрылась за тучами. Только амулет светился, как единственный глаз в кромешной тьме.
— Я справлюсь, — сказала она себе, — я должна.