Она вывалилась из квартиры как ошибка, которую уже нельзя спрятать.
Ее вытащили наружу голой. Беззащитной. Слишком живой для места, где жизнь давно перепутали с разложением. Она не понимала, кто эти люди. Не понимала, почему руки хватают ее за плечи. Почему асфальт холодный. Почему воздух режет кожу, как стекло.
И тогда сработало тело.
Не разум. Не память. Тело.
Она начала биться, царапаться, кусаться, вырываться так, будто каждый вдох здесь — это приговор. Она проклинала всех подряд. Полицию. Врачей. Небо. Землю. Себя. Весь этот мир, который однажды уже сломался, но продолжал делать вид, что стоит на месте.
Это рассказал мне знакомый. Он работает на скорой, в психиатрической бригаде. Видел достаточно, чтобы перестать удивляться. Обычно их вызывали к старикам. К бабушкам, которые разговаривали с телевизором. К дедам, которые забывали, где живут, и считали соседей шпионами. Обычная человеческая поломка. Медленная. Грязная. Тихая.
Но в тот раз было иначе.
У подъезда стояла полиция. Мужчин из квартиры уже вывели. Полусонных. Полумертвых. В таком состоянии, когда человек еще шевелится, но внутри его уже почти нет. Лейтенант сказал коротко: в квартире осталась девушка. Молодая. Не пьяная. Не под веществами. Просто бредит так, будто реальность для нее больше не обязательна.
Она говорила, что мир остановился в 2012 году.
Что с того дня мы все живем не в жизни, а в подделке.
Что есть выход.
Что она его знает.
Квартира была похожа не на дом, а на ящик, в который люди добровольно складывают себя по частям. Притон. Место, где стыд давно сгорел, а на его месте осталась только привычка к падению. И этим местом владела Любава.
Худая. Бледная. С глазами такого чистого голубого цвета, что это пугало сильнее грязи вокруг. В этих глазах было что-то неуместное. Что-то еще не убитое. Или уже убитое, но не до конца.
Врач посмотрел на нее и спросил, откуда здесь все эти люди. Зачем это все. Зачем она устроила здесь такое гниение.
Любава ответила спокойно. Слишком спокойно.
Она сказала, что это не притон.
Это храм.
Место, где нужно голодать, употреблять, разрушать себя, пока не останется ничего лишнего. Пока глаза не закроются. Пока не станет видно правду. А правда, по ее словам, была проста: мы уже мертвы. Мы лежим пеплом на земле. Мир закончился тогда же, в 2012-м, когда оборвался календарь майя. Остальное — только повторение. Только шум на месте конца.
И самое страшное было не в том, что она бредила.
Самое страшное — в том, что ее бред звучал как вера.
Как если бы человек слишком долго падал и в какой-то момент решил назвать падение смыслом.
Потом ее ввели в кому в психбольнице.
Иногда это единственный способ выключить внутренний пожар. Сначала тишина. Потом осторожный возврат. Шаг за шагом. Без обещаний. Без гарантий. Ты не становишься прежним. Прежнего уже не существует. Но у тебя появляется шанс не добить себя окончательно.
Мой знакомый сказал: бывают случаи, когда спасение выглядит не как чудо.
А как отсрочка.
И по традиции всех обнял, приподнял, покружил, поставил.
За подписку большое спасибо! Лайки ваши словно роса на душу.