Тося сидела в кроватке раньше, чем Марина успевала положить туда Дениса. Третьи сутки подряд серая кошка занимала угол между подушкой и бортиком, и никакие шлепки полотенцем не помогали.
Марина вытащила сына из ванночки, промокнула полотенцем складочки на шее, за ушами, под коленками. Денис зажмурился, выпятил нижнюю губу, готовясь заорать, но тёплая фланель сработала быстрее: Марина завернула его в капюшон с ушками, прижала к халату и уткнулась носом в макушку. Пахло детским мылом и молочной теплотой, той самой, от которой у неё каждый раз размягчалось что-то в рёбрах.
В детской горел ночник. Жёлтый круг ложился на стену, высвечивая полку с погремушками и край кроватки. И Тосю. Кошка лежала на фланелевом одеяльце с жёлтыми утятами, подобрав под себя лапы, и смотрела на Марину не моргая, будто имела на это место больше прав, чем трёхмесячный ребёнок.
– Опять?
Марина переложила Дениса на пеленальный столик, подошла к кроватке. Шерсть серая, мягкая, и под пальцами, когда она подхватила кошку под живот, ощутилась вибрация мурчания. Даже сейчас, в руках, Тося мурчала.
– Пошла отсюда. Ну сколько можно.
Тося не вырвалась. Повисла, поджав задние лапы, и только прищурила левый глаз, тот, который всегда был чуть у́же правого. Марина вынесла её в коридор, опустила на пол. Кошка села, обернула хвост вокруг лап и посмотрела снизу вверх. Без обиды. Просто посмотрела, как смотрят на человека, который пока не понимает.
Дверь в детскую закрылась с мягким щелчком. Из-за неё сразу донеслось тихое, настойчивое «мяу», и Марина стиснула зубы.
Она вернулась к столику, взяла Дениса, уложила в кроватку. Натянула одеяльце до подмышек, погладила по щеке. Малыш зевнул, раскрыв беззубый рот, и Марина поймала себя на том, что проверяет простынку под ним: нет ли шерсти, нет ли следа. Были. Несколько серых волосков прилипли к фланели с утятами. Она собрала их пальцами и сбросила в ведро.
* * *
Ночью Денис проснулся в два. Потом в три. Потом в четыре. Между кормлениями Марина лежала в темноте и слушала, как за дверью детской скребут когти по ламинату. Тося ходила вдоль порога, и этот ритмичный шорох действовал хуже любого будильника.
Глеб спал, повернувшись к стене, и его дыхание было ровным, глубоким, несправедливо спокойным.
В половине шестого Денис снова заплакал. Марина встала, покачиваясь, прошла в детскую, и пока кормила его в кресле у окна, почувствовала, что его ладошка, сжимавшая её палец, прохладная. Не тёплая, как должна быть у младенца, который только что лежал под одеялом. Прохладная, как пустая чашка на столе.
Она списала это на ранний час и на то, что сама не спала толком уже трое суток, а значит, руки могли врать, могли казаться теплее или холоднее, чем на самом деле. Поправила одеяло, уложила сына обратно и проверила окно. Закрыто. Щелей нет. Батарея горячая, если приложить ладонь, даже слишком горячая для весны, но отопление в их доме не зависело от здравого смысла. Значит, сквозняк тут ни при чём. Но Марина уже слишком устала, чтобы думать об этом дольше двух секунд.
К шести Глеб сел на кровати, потёр щетину.
– Может, пустить её?
– Она ляжет ему на лицо. Ты читал, что бывает?
Глеб потянул гласные, как делал всегда перед отступлением.
– Ну-у... может, она просто мёрзнет.
– В квартире двадцать три градуса. Кто тут мёрзнет?
Он поднял ладони. Ладно, ладно. Марина встала, прошлёпала босиком по холодному полу в ванную. Брызнула водой в лицо, посмотрела на себя. Круги под глазами стали фиолетовыми, волосы из хвоста торчали в стороны, и кожа на скулах блестела так, будто её натёрли воском. Три месяца без нормального сна. Три ночи с кошачьим патрулём у двери.
* * *
После завтрака она набрала свекровь. Зоя Павловна взяла трубку на втором гудке, будто ждала.
– Зоя Павловна, заберите Тосю.
Пауза. На том конце загремела посуда, потом голос, подкрашенный обидой.
– Я же говорила, что с кошкой будут проблемы. Ещё когда Глеб её притащил, я сразу сказала.
– Вы заберёте?
– А Глеб знает?
Марина прижала телефон плечом, помешивая кашу на плите. Каша пахла подгоревшим молоком, и этот запах раздражал так же, как тон свекрови.
– Глебу я скажу. Так заберёте?
Зоя Павловна вздохнула, и Марина за этот вздох прочитала целый монолог: и про «молодые не справляются», и про «в наше время кошек в дом с младенцем не тащили», и про «я предупреждала».
– Привози. Но учти, у меня Барсик, они могут не ужиться.
Марина положила трубку. На экране ещё светился номер свекрови, и рядом с иконкой контакта стояла фотография Зои Павловны в фартуке, с тем самым выражением лица, с которым она обычно входила в их квартиру: готовая помочь, готовая осудить, всегда в такой последовательности.
Тося сидела у своей миски на кухне. Синяя керамическая миска стояла полная, и корм сверху покрылся матовой плёнкой, потому что кошка не притрагивалась к нему со вчерашнего утра. Четвёртый раз за день Марина подумала, что с кошкой что-то не так. Она решила, что Тося нервничает из-за ребёнка, потому что раньше была единственной, кого гладили, кому разговаривали в коридоре, кого подзывали на диван вечером. Ревнует. Метит территорию. Вот и весь диагноз, который Марина поставила, не задав себе ни одного правильного вопроса.
Марина двинула миску ногой к порогу. И тут же одёрнула себя за эту грубость, но миску не вернула.
Из кладовки она достала пластиковую переноску. Пыль на ручке была серая, как Тосина шерсть. Марина протёрла крышку влажной тряпкой, поставила в прихожей, у входной двери, и заправила внутрь старое полотенце. Тося подошла, обнюхала решётчатую дверцу. Не зашла. Повернулась и снова пошла к детской.
* * *
Глеб пришёл с работы в восемь. Куртку повесил криво, ботинки небрежно бросил, и по этим мелочам Марина видела, что он торопился. Увидел переноску, присел на корточки, потрогал замок. На лице мелькнуло что-то, похожее на виноватость, но он быстро убрал это выражение, как убирают со стола грязную тарелку.
– Это чего?
– Завтра отвезу Тосю к твоей маме.
Он не стал спорить сразу. Разулся, прошёл на кухню, включил чайник. Марина слышала, как щёлкнул выключатель, зашумела вода, потом звяканье ложечки о кружку. Глеб готовил чай с той неторопливостью, которая означала: он подбирает слова.
– Марин, давай ещё один день. Если завтра опять полезет в кроватку, я сам отвезу. Обещаю.
– Один день, Глеб. Один.
Он кивнул. Протянул руку, тронул её запястье. Марина не отдёрнулась, но и не придвинулась. На стене тикали часы, и секундная стрелка обходила циферблат с таким скрипучим усилием, будто каждая секунда стоила ей лично.
Где-то в коридоре Тося села у закрытой двери детской. Прислонилась боком к косяку, опустила голову на лапы. Марина видела её из кухни: серый силуэт у белой двери, неподвижный.
* * *
В два часа ночи Денис закричал. Не заплакал, а именно закричал, коротко и тонко, как птица. Марина подскочила, путаясь в одеяле, выбежала в коридор. Тося метнулась ей под ноги, обогнала и первой ткнулась мордой в дверь.
Марина включила верхний свет.
Денис лежал на спине. Одеяльце с утятами сбилось к ногам, и ручки его торчали вверх, мелко подрагивая. Марина наклонилась, взяла маленькую ладонь в свою, и пальцы у ребёнка были ледяные. Не прохладные, как утром. Ледяные. Как стеклянная бутылочка из холодильника.
Она схватила сына, прижала к себе. Лоб нормальный, не горячий. А руки и ступни, маленькие, с розовыми пятками, были такими холодными, будто он спал на камне, хотя в комнате стоял сухой тёплый воздух от батареи.
В груди толкнуло. Сильно, как удар ладонью по воде.
Тося запрыгнула в кроватку. Легла на одеяльце, на то самое место, откуда Марина только что подняла сына, и мурчание заполнило комнату, низкое, густое, похожее на работающий мотор.
Марина стояла с Денисом на руках и смотрела на кошку.
Она медленно опустила сына в кроватку, рядом с Тосей. Кошка тут же подвинулась, прижалась серым боком к его телу, и мурчание стало громче. Денис перестал хныкать. Ручки его легли вдоль тела, и пальцы, минуту назад ледяные, начали теплеть.
Марина опустилась на пол, прислонилась спиной к кроватке. Прутья упёрлись в лопатки, и боль была маленькая, точечная, правильная, потому что всё остальное внутри было слишком большим и неопределённым, чтобы его назвать. Подбородок дрожал, и она прикусила губу, чтобы остановить это, и не смогла.
Тося мурчала. Денис спал.
* * *
Утром она позвонила педиатру. Описала температуру, холодные конечности, рассказала про градусник. Врач задала четыре вопроса, попросила приехать на осмотр после обеда. Голос у неё был спокойный, ровный, и именно от этого спокойствия Марине стало страшнее, чем от любого крика.
После осмотра педиатр положила ручку на стол, сняла очки.
– У Дениса незрелость системы терморегуляции. Бывает у детей, родившихся чуть раньше срока. Организм пока не научился держать температуру стабильно, особенно ночью, когда двигательная активность падает. Ничего катастрофического, но наблюдать нужно, одевать теплее, следить за показателями.
Марина слушала, сжимая ручки сумки так, что побелели костяшки. Потом спросила то, ради чего, если быть точной, и пришла.
– А кошка... Она три дня лежала в кроватке. Я думала, мешает, выгнала. А когда она легла рядом, у него руки стали тёплые.
Врач посмотрела на неё поверх стола.
– Температура тела у кошки около тридцати восьми с половиной. Выше, чем у человека. Если она ложилась рядом с ребёнком, она его грела. Кошки чувствуют такие вещи, это не мистика. Просто она делала то, чего не умел его собственный организм.
Марина вышла из поликлиники и села на лавочку у входа. Ноги не слушались. Она поставила сумку на колени, а сверху положила руки, потому что руки тоже не знали, куда себя деть. Мимо шли люди с пакетами, проехала коляска с пищащим колесом, заскрипели качели через дорогу. Обычный день. А у неё внутри перевернулось что-то тяжёлое, и на место оно уже не ложилось. Три дня она выгоняла кошку, которая спасала её ребёнка. Три дня кошка возвращалась.
Она достала телефон и набрала свекровь.
– Зоя Павловна, не нужно. Тося остаётся.
– Что значит не нужно? Я уже место приготовила!
– Не нужно. Спасибо. Я потом объясню.
Дома она первым делом вернула синюю миску на место, к стене. Насыпала свежего корма. Тося подошла, понюхала, но есть не стала, а пошла в детскую. Марина двинулась следом.
Кошка запрыгнула в кроватку, легла рядом с Денисом. Прижалась серым боком к фланелевому одеяльцу с жёлтыми утятами, и мурчание включилось сразу, без паузы, будто кошка ждала разрешения и наконец его получила.
Марина села на пол у кроватки. Просунула руку сквозь прутья, положила ладонь на тёплую кошачью спину. Тося чуть повернула голову, прищурила свой левый глаз и снова уткнулась в бок малыша.
Переноска стояла в прихожей. Марина встала, вынесла её на балкон, задвинула за коробки с зимней обувью. Пусть пылится.
Потом вернулась в детскую, поправила одеяльце. Утята на фланели улыбались. Тося мурлыкала. И Денис, впервые за три дня без единого крика, спал с тёплыми ладошками.
Спасибо, друзья, за то, что читаете, за лайки и комментарии!
Присоединяйтесь к нам в Макс https://max.ru/kotofenya
Еще интересные публикации: