Закулисье старого театра «Аркадиум» всегда пахло одинаково: пылью, вековой древесиной и едким канифольным дымом. Марк работал осветителем уже седьмой год, прячась от мира в операторской будке на самой верхотуре, среди раскаленных прожекторов и путаницы толстых кабелей. Отсюда, сверху, люди казались ему марионетками, которых он по собственному желанию мог залить мертвенно-белым светом или утопить в багровой тревоге.
Но одна марионетка заставляла его сердце биться в судорожном, болезненном темпе.
Эвелина. Прима-балерина, тонкая, как стебель майской лилии, с прозрачной кожей и глазами цвета грозового неба. Когда она танцевала в «Лебедином озере», Марку казалось, что её невесомые прыжки — это полет ангела, случайно застрявшего в гнилом нутре их театра. Она никогда не смотрела наверх, туда, где в темноте сидел сутулый, неприметный парень с обожженными о софиты пальцами. Для неё он был лишь частью механизма, как рычаг или скрипучая половица.
До сегодняшнего вечера.
Когда закончилась вечерняя репетиция и труппа разошлась, Марк проскользнул в опустевшую гримерную примы. Сердце колотилось в ушах, как сумасшедший метроном. На столике, перед огромным зеркалом в тяжелой раме, лежали её пуанты — атласные, нежно-розовые, еще хранившие тепло её ног и едва уловимый аромат лавандового парфюма. Марк протянул дрожащую руку и схватил левую туфлю. Обрезал ленты, сунул шелковую драгоценность во внутренний карман куртки и поспешно покинул театр через черный ход.
Дома, в полуподвальной комнатушке, где окна выходили на уровень мостовой, Марк разложил на столе свои страшные сокровища. Он не был безумцем в обычном понимании, но отчаяние толкнуло его в бездну, о которой приличные люди предпочитают не думать. Накануне ночью он ходил на старое заброшенное кладбище у окраины города. Там, между покосившихся крестов, он собирал сухую, жесткую траву, проросшую сквозь могильную землю, — ведьмин хвост и черный чертополох.
Марк бережно взял пуанту Эвелины. Розовый атлас с внутренней стороны был испачкан засохшей кровью — балерины стирали пальцы до мяса ради своего искусства. Это было идеальной привязкой.
Он начал плотно, палец за пальцем, набивать носок туфли сушеной кладбищенской травой. Стебли хрустели, ломались, кололи его пальцы, но Марк не замечал боли. Когда туфля стала тяжелой и твердой, как камень, он зажег черную восковую свечу, купленную у старьевщика, и зашептал слова, от которых по углам комнаты зашевелились густые тени:
— Не землю вшиваю, а тоску смертную, не траву кладу, а волю твою краду. Как мертвец в могиле по солнцу не плачет, так и ты без меня шага не ступишь. Пятка к пятке, носок к носку, отдай мне, дева, свою тоску. Чтобы в танце и во сне, все мысли твои были обо мне. Земля мертвая, любовь живая, узлом завязываю, ключом закрываю.
Воздух в комнате резко похолодал, свеча чадно вспыхнула синим пламенем и погасла, оставив после себя тяжелый запах тлена. Марк спрятал заговоренную туфлю в дальний угол шкафа. Дело было сделано.
На следующий день в театре царила суматоха. Эвелина пришла на репетицию бледная, с темными кругами под глазами. Она повсюду искала свою старую пуанту, в которой, по её словам, «нога чувствовала себя идеально». Не найдя, она надела новую пару, но танец у неё не клеился. Она спотыкалась, движения были нервными и дергаными.
Марк сидел на своем рабочем месте, положив руки на пульс управления светом, и ждал.
В перерыве Эвелина вышла на сцену одна. Она стояла в полумраке, тяжело дыша. Марк плавно перевел рычаг, направив на неё одинокий луч теплого, золотистого света. Балерина вздрогнула, подняла голову и впервые за все годы посмотрела прямо в операторскую будку. В её глазах не было прежней гордости или безразличия. В них горел странный, лихорадочный, неестественный огонь.
Она медленно пошла кулисам, поднялась по железной винтовой лестнице, ведущей на осветительские мостики. Каблуки её туфель выстукивали по металлу зловещую дробь.
Марк замер, когда дверь в его будку скрипнула и отворилась. Эвелина вошла, её дыхание было прерывистым, а кожа казалась ледяной, когда она приблизилась к нему. Шелковое платье пахло не лавандой, а сырой, перекопанной землей и прелыми листьями.
— Это ты... — прошептала она, и её голос прозвучал как шелест сухой травы на ветру. — Я не могу спать. Я вижу тебя во сне. Мои ноги сами несут меня к тебе. Что ты со мной сделал?
Марк улыбнулся, чувствуя пьянящий вкус победы. Он обнял её за хрупкие плечи, и Эвелина послушно прильнула к его груди, хотя её тело мелко дрожало, словно от невыносимого холода. Приворот сработал безупречно. Она любила его, она принадлежала ему целиком и полностью. О большем он и мечтать не смел.
Однако за все приходится платить, и цена мистического долга оказалась страшной.
Через неделю состоялась премьера балета «Жизель» — история о погибших девушках, превратившихся в вилис, которые затанцовывают мужчин до смерти. Зал был полон. Марк настроил освещение, приготовившись любоваться своей триумфальной возлюбленной.
Но когда Эвелина выбежала на сцену, у Марка перехватило дыхание от ужаса.
Это была не прежняя легкая грация. В её движениях появилось что-то глубоко неправильное, противоестественное. Она двигалась так, словно её кости были сломаны и неправильно сраслись, или словно её телом, как марионеткой, управлял пьяный кукловод.
Вместо плавного арабеска Эвелина резко вывернула ногу под неестественным, пугающим углом. По залу прошел тихий, недоуменный шепот. Режиссер за кулисами схватился за голову. Но балерина словно не замечала ничего. На её лице застыла блаженная, мертвая улыбка, а глаза были широко раскрыты и устремлены в потолок — туда, где сидел Марк.
Она кружилась в безумном фуэте, но каждый её шаг сопровождался жутким, отчетливым хрустом суставов, который, казалось, перекрывал звуки оркестра. Музыканты сбивались с темпа, глядя на то, что происходило на сцене. Это не был танец живой женщины. Это был пляс мертвеца, восставшего из могилы, судорожный, ломаный, посмертный танец.
Эвелина подпрыгнула, но приземлилась не на носок, а плашмя, с глухим стуком, вывернув колени внутрь. С каждым движением из-под её балетной пачки, казалось, сыпалась серая, сухая пыль и мелкие крошки кладбищенской земли. Зрители в первых рядах начали испуганно перешептываться, некоторые поднимались со своих мест, охваченные первобытным страхом.
— Выключи свет! Марк, гаси софиты! — закричал в рацию помощник режиссера.
Но Марк не мог пошевелиться. Его пальцы словно примерзли к пульту. Из темноты зрительного зала ему казалось, что за спиной Эвелины колеблются полупрозрачные, уродливые тени тех, чьи могилы он потревожил ради приворота. Кладбищенская трава, зашитая в пуанту, теперь управляла телом его любимой, выжимая из неё жизнь по капле, превращая её в осязаемый кошмар.
Эвелина сделала последнее, совершенно нечеловеческое па: она прогнулась в спине назад так сильно, что её голова практически коснулась пяток, а руки повисли плетьми. В этой ужасающей позе она замерла посреди сцены под мертвенно-белым лучом прожектора. Острый хруст позвоночника эхом разнесся по притихшему залу.
Она посмотрела на Марка перевернутым, безумным взглядом, и из её приоткрытого рта вместе с последним выдохом вывалился сухой стебель чертополоха.
Занавес резко упал, прерывая это чудовищное зрелище, и зал погрузился в панический крик и хаос. Марк медленно опустил голову на пульт управления. Он понял, что получил её любовь, но взамен отдал её жизнь той земле, откуда взял заговор. И теперь, в тишине опустевшего театра, он отчетливо слышал, как на винтовой лестнице снова раздаются шаги — тяжелые, хромающие, ломаные шаги той, которая никогда больше не оставит его в покое.