Звонок от дочери раздался в среду вечером, когда я дожаривала котлеты.
— Привет, мам. В субботу к тебе приеду. С одним человеком.
В трубке повисла тишина. Такая тишина бывает, когда человек вот-вот скажет что-то важное, но тянет.
— С человеком? — переспросила я, выключая газ совсем. — Это с каким?
— Ма-ам, ну не начинай сразу допрашивать, — сказала она. — С Виталиком.
«Виталик», — повторила я мысленно. Это имя я слышала уже два месяца. Он и помог, и отвёз, и сказал смешное. Я тогда ещё подумала: «Виталик — конечно, нормальное имя, но мне хочется придраться. Звучит как-то несерьёзно, по-детски. Неужели нельзя назвать сына Виталием? Кто ж так называет взрослого человека уменьшительным именем?»
— А чего он за руль-то сядет — обратно же уже в сумерках поедут? — спросила я намеренно грубее, чем хотела.
— Мама! — быстро заговорила Ленка в трубку. — Не переживай, мы останемся до завтра. А вообще — у него права, и машина, и работа. Всё?
— Всё, — сказала я. — Приезжайте.
Повесила трубку и села на табуретку. Котлеты уже остыли. Сначала мне стало себя жалко. Затем стало жалко дочку. А под конец я разозлилась.
Почему она не предупредила раньше? Почему вообще сразу не сказала, что там серьёзно? И главное — почему Виталик? Имя какое-то ненастоящее, будто не имя вовсе, а так — кличка из детства.
К пятнице я себя накрутила так, что генеральная уборка превратилась в военную операцию.
Перемыла все окна. Под кроватью нашла один Ленкин тапок — кровать дубовая, тяжёлая, я под неё никогда не заглядывала, только пылесосом по краям, вот и пролежал три года. Всплакнула почему-то. Потом разозлилась снова.
— Римм, — сказала я коту. Кот у нас Римм. (Отдельная история, но суть: мы его подобрали на улице — на ошейнике было выбито «Римм».) — Римм, смотри у меня: если ты ему на голову запрыгнешь, я тебя прибью.
Римм обиженно ушёл в ванную.
Борщ я варила с душой. Пирогов напекла трёх видов. Холодец поставила — Ленка его обожает. Всё это делала и думала: ну какой он, этот Виталик.
В голове рисовался один образ: парень в кожанке, с цепочкой, вечно в телефон уткнутый. Приедет, нос воротит от нашей печки, скажет: «У вас тут провинция какая-то».
Накрутила себя порядком.
В субботу, ровно в полдень, я стояла на крыльце напряжённо, как перед первым свиданием.
Машина подкатила белая, чистенькая. Из неё первой выскочила Ленка, растрёпанная, счастливая, моя.
— Мамочка! — воскликнула она и обняла меня так, что я охнула. — Как я соскучилась!
— Вижу, — сказала я. — Давай показывай своего Виталика.
Она отступила на шаг и засмеялась. Вот этот её смех меня сразу задел. Смеётся, значит, волнуется. Волнуется, значит, дорог ей.
— Лена, не тяни, — сказала я жёстче, чем хотела. — На морозе стоять будем?
Он вышел из машины.
Я смотрела на него. Высокий. Коротко стриженный. В руках — огромный букет. Он пытался закрыть дверцу, прижимая букет к себе, и чуть не задел себя по лицу. Я ждала, когда он что-то скажет. А он молчал.
— Ну здрасьте, — сказала я, забирая букет. — Заходите уж.
— Здравствуйте, Зинаида Петровна, — выдохнул он. — Простите. Я волнуюсь очень.
— А чего волноваться? — спросила я. — Я не кусаюсь.
— Пока нет, — шепнула Ленка ему на ухо, но я услышала.
И тут меня переклинило от этой шутки.
— А ну-ка идите оба за стол, — сказала я жёстко. — И без комментариев.
Сели за стол. Я разливала борщ и молчала. Ленка тоже молчала. Виталик молчал напряжённее всех.
— Так, — сказала я. — А теперь давайте. Кто такой? Где работает? Какая семья? Женат?
— Мама! — Ленка аж ложку уронила.
— А что «мама»? Я имею право знать, с кем моя дочь приехала.
Виталик на секунду сжался. Но ответил чётко:
— Не женат. Не был женат. Работаю инженером. Семья — мама и папа. Живут в Пензе.
— А ты почему в Москву уехал?
— Работа.
— Работа, — передразнила я. — Все сейчас разбежались. Домой не тянет?
— Тянет, — сказал он вдруг. — Очень тянет. Но там работы нет. А здесь — есть.
Я посмотрела на него: глаза не прятал, руки на стол положил спокойно, ложку держал правильно.
— Ешь, давай, — сказала я. — Борщ стынет.
Съел он всё. Честно сказать — с аппетитом. Даже добавки попросил. Ленка на него смотрела влюблённо. Меня это бесило.
— Вы бы не так смотрели, — сказала я дочери. — А то я не могу спокойно есть.
— Мама, ну что ты как ребёнок? — Ленка вспыхнула.
— А ты не указывай.
— А ты не командуй.
Виталик между нами сидел, как на иголках.
— Девушки, — сказал он тихо. — Можно я посуду помою?
Мы с Ленкой одновременно замолчали.
— Что? — переспросила я.
— Посуду. Можно, я вымою?
— Мой, — сказала я коротко.
Он встал, собрал тарелки, пошёл к раковине. Ленка метнула на меня злой взгляд. Я пожала плечами.
— Чего ты к нему придираешься? — зашипела она.
— А чего ты сразу не сказала, что всё серьёзно?
— А ты бы что, разрешила?
— Я бы подумала.
— Вот видишь!
— Ничего я не вижу. Воду в кране вижу. И парня, который моет посуду.
Мы замолчали.
Виталик мыл посуду тихо, аккуратно. Полотенцем вытирал, ставил на место. Я смотрела за ним. Ленка тоже. Римм вышел из ванной, сел на пороге и замер, глядя на Виталика.
— Слышь, Виталик, — позвала я.
Он обернулся.
— Ты чего посуду моешь? Мы тебя не нанимали.
— А я не за деньги, — сказал он спокойно. — Помочь хочу.
— Зачем?
Он помолчал. Посмотрел на Ленку. Потом на меня.
— Потому что вы для неё — мама. А я для вас — пока никто. Но я хочу, чтобы это изменилось. Поэтому помогаю.
Я опешила.
— Лихо заворачиваешь, — сказала я через паузу.
— А зачем врать? — спросил он. — Я в жизни так: либо помогаю, либо ухожу.
— Ух, — сказала я. — Смотри, дорогой. Уходить ты, может, и умеешь. А вот оставаться — это сложнее.
Он ничего не ответил. Просто кивнул и отвернулся к раковине.
— Ладно, — сказала я громко. — Хватит посуду тереть. Пошли огород покажу.
— Мам, какой огород? — возмутилась Ленка. — Ноябрь на дворе!
— А я про теплицу. Ты молчи, городская.
Виталик вытер руки, пошёл за мной.
В теплице стояла тишина. На грядках — только пустые стебли да пара чёрных, сморщенных комков — всё, что осталось от помидоров. Пахло прелой землёй и холодом.
— Слушай, Виталик, — сказала я, не глядя на него. — Ты её обидишь — я тебя найду. В Москве. В Пензе. На краю света. Найду и убью. Без шуток.
— Я знаю, — сказал он тихо.
— Чего знаешь?
— Что найдёте. Я её не обижу.
— А если она тебя?
Он грустно усмехнулся — кажется, впервые за сегодня.
— А если она меня — значит, я заслужил.
Вот тут я выдохнула.
— Всё, — сказала я. — Пошли чай пить. Хватит тут мёрзнуть.
Вечером сидели на кухне. Ленка задремала на широкой деревенской лавке, подстелив подушку и укрывшись моим старым пледом. Виталик сидел тихо, смотрел на неё.
Римм пришёл, запрыгнул к нему на колени. Я ждала реакции. Римм — кот с характером. Если человек плохой — он сразу уходит под кровать. А этот — сидит, мурлычет.
— Римм сказал «да», — заметила я, кивнув на кота.
— А вы? — спросил Виталик.
— А я сказала: «Посмотрим».
Он кивнул. И больше не сказал ни слова.
В воскресенье, перед отъездом, я собрала им полную сумку: пироги, варенье, банку солёных огурцов — Ленка их у нас ворует постоянно.
Виталик взял сумку, сказал:
— Спасибо, Зинаида Петровна. Мы приедем ещё.
— Приезжайте, — сказала я. И добавила вдруг: — Если не приедете — обижусь.
Они уехали в сумерках. Я постояла у калитки. Римм тёрся о мою ногу и мурлыкал.
— Ну что, — сказала я ему. — Похоже, имя у Виталика не такое уж и несерьёзное, как мне казалось.
Римм чихнул. То ли согласился, то ли нет.
Но я-то поняла. Нормальный парень. Даже очень.
А что имя несерьёзное — что ж, бывает и хуже.
Конец