Разгром Польши осенью 1939 года стал одним из самых громких военных потрясений начала Второй мировой войны. За считанные недели польская армия, считавшаяся одной из крупнейших в Европе, потерпела сокрушительное поражение от вермахта.
На чужих ошибках?
Казалось бы, этот опыт должен был стать предметом самого пристального изучения со стороны Франции и Великобритании — государств, которым вскоре предстояло столкнуться с Германией.
Однако французское военное руководство оказалось не готово признать, что польская катастрофа содержала в себе предупреждение и для Гамеленов с Вейганами.
Уже через несколько месяцев после завершения кампании стало очевидно, что многие выводы, сделанные французскими генералами, оказались ошибочными. В результате Франция встретила германское наступление в мае 1940 года с доктриной, которая во многом принадлежала предыдущей эпохе.
Сразу стоит отметить: французское государство уже находилось в состоянии войны с гитлеровской Германией, это раз. То бишь «неожиданного нападения» точно следовало ожидать.
Второй момент. В Польше находилось немало французских военных советников, которые имели возможность наблюдать-анализировать.
Короче, совсем другой уровень информированности. СССР в общем-то кормился слухами-разговорами, многие из которых особо с реальностью не соотносились. У Франции имелось куда больше данных о действиях вермахта, что даже видно из докладов на местах.
Польская кампания как «частный случай».
В конце октября 1939 года штаб верховного главнокомандования французской армии подготовил специальный аналитический доклад под названием «Польская кампания».
Документ был отпечатан типографским способом и распространялся среди офицеров как «официальное руководство» для изучения опыта только что завершившейся кампании.
Примечательно, что авторы доклада не считали главным фактором немецкой победы массовое применение танковых соединений и тесное взаимодействие бронетехники с авиацией.
Эти ключевые элементы новой войны оказались в списке «причин успеха вермахта» лишь после таких факторов, как стратегическая внезапность нападения и численное превосходство германских сил (и то и то несколько спорно).
Сам вывод французских аналитиков был весьма осторожным. По их мнению, методы ведения боевых действий, продемонстрированные Германией в Польше, объяснялись прежде всего особыми условиями Восточной Европы: большой протяженностью фронтов, отсутствием мощных укрепленных рубежей, неблагоприятным для обороны соотношением сил и рядом других обстоятельств.
На Западном фронте, считали военные специалисты, война будет выглядеть совершенно иначе. За этими тезисами явно прослеживается влияние ещё Первой мировой войны, где Восточный фронт также несколько отличался от Западного.
По сути, французское командование стремилось рассматривать польскую катастрофу как исключение из правил, а не как начало новой военной эпохи.
Почему сложилось такое восприятие?
Подобная оценка была обусловлена не только (и даже не столько) анализом боевых действий. Она затрагивала куда более глубокую проблему — необходимость пересмотра всей французской военной стратегии.
Свидетельства польских офицеров и наблюдения французских военных экспертов не игнорировались. Напротив, они внимательно изучались.
Однако признание того факта, что немецкая армия нашла принципиально новый способ ведения войны, автоматически ставило под сомнение основы французской оборонительной доктрины, которая старательно пестовалась на протяжении двадцати лет после окончания Первой мировой войны.
Французские генералы исходили из опыта позиционной войны 1914–1918 годов. В их представлении будущий конфликт должен был развиваться медленно, через последовательное истощение противника и борьбу за укрепленные позиции.
Именно поэтому огромные средства были вбуханы в строительство линии Мажино (а не в моторизованные дивизии), развитие артиллерии и подготовку к длительной обороне.
Если же признать, что эпоха стремительных механизированных прорывов уже наступила, пришлось бы фактически отказаться от всей системы взглядов, на которой строились вооруженные силы страны.
Иными словами, французские генералы должны были посмотреться в зеркало и назвать сами себя каким-то нехорошим словом. После чего — задуматься о собственной профпригодности. Но как воевать-то тогда, если победители-герои Первой мировой оказались вовсе не мудрецами? Кто тогда в армии будет авторитетом для остальных?
Гамелен понимал проблему, но не смог изменить систему.
Нельзя сказать, что французское руководство совсем не замечало опасности. Главнокомандующий французской армией генерал Морис Гамелен достаточно рано осознал необходимость анализа польского опыта.
Уже 7 октября 1939 года на совещании с командующими армиями, расположенными на северо-восточной границе страны, он потребовал тщательно изучить причины поражения Польши. Особое внимание генерал уделял противотанковой обороне, развитию средств противовоздушной защиты и повышению мобильности войск.
Гамелен подчеркивал, что французская оборона не должна быть исключительно статичной. По его мнению, она должна опираться на подвижные резервы и активный маневр. Однако между осознанием проблемы и ее практическим решением существовала огромная дистанция.
Пробежать её за несколько месяцев — задача маловыполнимая.
Приказы и рекомендации нередко оставались общими декларациями. На уровне армейских корпусов, дивизий и полков реальные изменения происходили медленно либо вообще откладывались. Военная машина Франции оказалась слишком инерционной для быстрой перестройки.
Впрочем, консерватизм характерен для большинства армий, особенно мирного времени (а политики на тот момент пытались усидеть на двух стульях — и воевать, и чтоб страна жила мирной жизнью).
Сила традиции против силы фактов.
Одним из главных препятствий стала сама структура французской военной элиты. После Первой мировой войны армия превратилась в своеобразную корпорацию, объединенную общей системой взглядов на характер будущей войны.
Оборонительная доктрина воспринималась не просто как один из возможных вариантов стратегии, а как проверенная временем истина. Точное следование ей считалось признаком профессионализма любого командира — от младшего офицера до генерала.
Поэтому пересмотр доктрины означал бы не только изменение отдельных уставов или инструкций. Он затрагивал основы функционирования всей армии. В условиях уже начавшейся войны подобный шаг выглядел чрезвычайно рискованным.
Типа «вы что, революцию здесь хотите устроить? Может, ещё комиссаров введём?» А ведь большая часть французского генералитета была антисоциалистических, а местами — антиреспубликанских взглядов. Само французское общество находилось в двух шагах от раскола, от повторения пути соседней Испании.
Кроме того, существовал и другой психологический фактор. Французское общество и военное руководство были убеждены, что располагают одной из сильнейших армий мира.
Ещё летом 1939 года многие генералы говорили о французских вооруженных силах как о самой мощной военной машине в Европе.
Признание серьезных системных недостатков означало бы удар по уверенности армии в собственных силах. Для страны, которая готовилась к тяжелому противостоянию с Германией, подобный моральный кризис казался не менее опасным, чем возможные просчеты в военном планировании.
Танки: урок, который был усвоен лишь наполовину.
Практически единственной областью, в коей Польская кампания реально заставила французское руководство предпринимать активные действия, стало развитие бронетанковых войск.
После разгрома Польши французские генералы признали необходимость создания крупных мобильных механизированных соединений. Однако даже здесь мышление оставалось во многом привязанным к старым представлениям о войне.
Большинство танков по-прежнему рассматривалось прежде всего как средство поддержки пехоты. В результате французские механизированные дивизии значительно уступали германским по насыщенности техникой.
Если немецкие танковые дивизии насчитывали около 270 боевых машин, то французские соединения располагали лишь 150–160 танками. Да и было их мало.
Проблемы не ограничивались численностью бронетехники (пожалуй, это даже не самая главная трудность). Не хватало противотанковых орудий, тягачей, грузовых автомобилей и средств связи.
Французские генералы рассчитывали, что промышленность, переведенная на военные рельсы, сможет быстро ликвидировать эти недостатки. Однако экономика страны столкнулась с серьезными трудностями и не смогла обеспечить стремительное наращивание производства.
В результате механизированные части Франции, создававшиеся уже в ходе войны, не успели достичь и тени того уровня боевой готовности, который имели немецкие танковые соединения.
Выводы?
История реакции Франции на Польскую кампанию показывает нам, насколько трудно военным организациям отказываться от устоявшихся представлений.
Французские генералы внимательно изучали опыт войны в Польше, собирали отчеты, анализировали действия вермахта и даже предпринимали определенные шаги по модернизации армии.
Однако большинство из них продолжало воспринимать польское поражение как следствие «особых обстоятельств» (что справедливо лишь отчасти, да, поляки могли бы воевать успешнее), а не как свидетельство появления новой формы войны.
Проблема заключалась не в отсутствии информации. Напротив, информации было достаточно.
Не хватило готовности (смелости?) сделать из неё радикальные выводы. Конечно, время также поджимало. Но этого французские военачальники также не осознавали.
Уже в мае 1940 года выяснилось, что немецкие методы, каковые осенью 1939 года казались «спецам» применимыми лишь к польским равнинам, прекрасно работают и на Западном фронте.
Когда танковые дивизии вермахта прорвались через Арденны, времени для пересмотра доктрины уже точно не оставалось.
Уроки Польской кампании, которые Франция посчитала второстепенными, вскоре превратились в причины её собственного поражения.
Если вдруг хотите поддержать автора донатом — сюда (по заявкам).
С вами вел беседу Темный историк, подписывайтесь на канал, нажимайте на «колокольчик», смотрите старые публикации (это очень важно для меня, правда) и вступайте в мое сообщество в соцсети Вконтакте, смотрите видео на You Tube или на моем RUTUBE канале. Недавно я завел телеграм-канал, тоже приглашаю всех!