Звонок выдернул Веру из сна в полшестого. Она нащупала телефон на тумбочке, ещё не понимая, утро это или глубокая ночь.
— Приезжай. Она тебя зовёт.
Голос Тани был ровный, без слёз. От этой ровности у Веры похолодело внутри сильнее, чем если бы сестра кричала.
— Что значит зовёт. Что случилось.
— Удар. Небольшой, врач сказал. Речь возвращается. Но она зовёт. Тебя.
Вера села на край кровати. За окном чернел ноябрь, в стекле дрожали капли. Где-то внизу прогрелась и тронулась первая машина.
— Еду.
Она положила телефон экраном вниз и долго сидела, не зажигая света. «Зовёт меня, — крутилось в голове. — Тридцать три года не звала. А теперь зовёт.»
***
Поезд пришёл в полдень. Город встретил её тем же серым небом, что и тридцать лет назад, когда она уезжала отсюда с одним чемоданом и твёрдым решением не возвращаться.
У подъезда намело первый снег, грязный, перемешанный с листвой. Вера поднялась на третий этаж, и ноги сами вспомнили, на какой ступеньке щербина.
Таня открыла прежде, чем она позвонила.
Сестра постарела. Не так, как стареют от лет, а так, как стареют от лет, проведённых в одной квартире с тяжёлым человеком. Лицо стало суше, у губ залегли две складки, которых Вера не помнила.
— Раздевайся. В прихожей холодно.
Вера сняла пальто, размотала шарф. В квартире пахло так, как пахло всегда: валерьянкой, старым деревом и чем-то ещё, неуловимым, что было запахом самого этого дома. Запахом детства, в которое не хотелось возвращаться.
— Как она?
— Спит. Проснётся — увидишь.
На кухне Таня поставила чайник. Движения у неё были скупые, заученные, как у человека, который двадцать лет делает одно и то же в одном и том же пространстве.
— Давно? — спросила Вера.
— Три дня. Я сразу не звонила. Думала, обойдётся.
«Думала, обойдётся без меня», мысленно закончила Вера. Вслух ничего не сказала.
Они сидели за столом друг напротив друга, две немолодые женщины, родные по крови и чужие по всему остальному. Чайник на плите начал посвистывать.
— Она про тебя спрашивала, — обронила Таня, разглядывая клеёнку. — Первое, что разобрала, когда речь пошла. «Где Вера». Я и позвонила.
Что-то в груди у Веры сжалось и тут же затвердело. Тридцать лет. Тридцать лет «бери пример с Тани», тридцать лет тёплого голоса для сестры и ровного, как стена, для неё самой. А теперь «где Вера».
— Налить тебе чаю?
— Налей.
***
Мать лежала в дальней комнате, и Вера не сразу узнала её.
Зоя Петровна всегда была крупной, громкой, занимавшей собой всё помещение. Теперь под одеялом угадывалось маленькое тело, и голова на подушке казалась чужой, седой, беззащитной.
Вера села на стул у кровати. На блюдце рядом выстроились лекарства, разложенные по часам, каждое в своей ячейке. Таня и тут всё расставила.
Мать открыла глаза. Долго смотрела, будто собирала лицо дочери из кусочков.
— Таня, — выговорила она наконец. — Таня, ты воды принесла?
Вера замерла. Вот, значит, как.
— Это Вера, мам. Я Вера.
— Вера, — повторила мать, словно пробуя слово на вкус. Левый угол рта у неё чуть запаздывал, тянул слова вниз. — Вера. Да. Приехала.
— Приехала.
Они помолчали. За окном с карниза сорвалась капля, ударилась о жесть.
— Ты на меня сердишься, — сказала мать. Это был не вопрос.
— Я не сержусь, мам.
— Сердишься. Я по голосу слышу. Ты всегда так говорила, когда сердилась. Ровно.
Вера отвела глаза. На комоде, под салфеткой, лежала стопка старых фотографий. Сверху та самая, где они обе, маленькие, в одинаковых платьях, и мать между ними, молодая, держит обеих за плечи. Только Таню притянула к себе, а Веру отодвинула на ладонь.
— Тебе отдохнуть надо, — сказала Вера. — Я попозже зайду.
Она вышла, плотно притворив дверь. В коридоре прислонилась лбом к холодной стене и стояла так, пока не отпустило.
***
Вечером они с Таней разбирали бельевой шкаф. Мать просила достать чистую ночную рубашку, а где она лежит, Таня не помнила точно.
Шкаф был старый, трёхстворчатый, набитый до отказа тем, что копилось десятилетиями и никогда не выбрасывалось. Простыни с латаными краями, наволочки, отрезы ситца, так и не пущенные в дело.
И там, на нижней полке, завёрнутый в пожелтевшую газету, лежал он.
Отрез.
Вера развернула газету, и на руки ей лёг тёмно-синий крепдешин. Тяжёлый, прохладный, с тем особенным сухим запахом, какой бывает у ткани, пролежавшей в темноте полжизни. Газета была восемьдесят пятого года.
— Господи, — проговорила Таня за плечом. — Он всё ещё здесь.
— Ты помнишь его?
— Как не помнить.
Вера помнила тоже. Мать привезла этот отрез из города, из командировки, и положила в шкаф со словами «дочке на платье». Не сказала какой. И обе они, девчонки, весь тот год гадали и ждали. Каждая втайне надеялась, что ей. Каждая боялась спросить. А мать так и не сшила. Ни той, ни другой. Отрез ушёл в шкаф и пролежал там тридцать с лишним лет.
— Я думала, он мне, — сказала Таня. И усмехнулась, коротко и невесело. — Всю жизнь думала, что мне.
Вера посмотрела на сестру.
— А я думала, что тебе. Потому и не просила.
Они стояли друг против друга с этим синим отрезом между ними, и каждая держала свой край.
— Странно, — проговорила Таня. — Мы обе думали, что он другой. И обе молчали.
Она забрала ткань, свернула обратно, но не убрала в шкаф, а положила на стул. Будто не решилась вернуть его в темноту.
— Тебе хоть было куда уехать, — сказала вдруг Таня, не глядя на сестру. — А я тут. С ней. Всё.
В голосе не было упрёка. Была усталость, такая глубокая, что Вера не нашлась с ответом.
***
Ночью Вера не спала. Постелили ей в проходной комнате, на старом диване, и пружины помнили её спину так же, как ступеньки помнили ноги.
Около двух из материной комнаты донёсся голос. Вера встала, прошла в коридор. Дверь была приоткрыта, полоса света от ночника падала на пол.
— Не сплю я, — сказала мать, не оборачиваясь. — Заходи, раз встала.
Вера зашла, опустилась на стул. Ночник высветил один угол комнаты, остальное тонуло в темноте.
— Сядь, где вижу.
Вера пересела ближе. Мать долго смотрела на неё, и в этом взгляде впервые за вечер не было путаницы. Глаза были ясные, трезвые, какими бывают у больного человека в недобрые ночные часы, когда всё лишнее отступает.
— Я тебя обидела, — сказала Зоя Петровна. — За всю жизнь обидела. Знаю.
— Мам, не надо сейчас.
— Надо. Когда ещё. — Она перевела дыхание, тяжело, с присвистом. — Ты думаешь, я Таню любила, а тебя нет.
Вера молчала. Именно так она и думала. Всю жизнь.
— Я не Таню любила. Я Таню при себе держала. Это разное.
В комнате стало тихо. Где-то в трубах прошла вода и стихла.
— Ты была сильная, — продолжала мать. — С детства. Тебя нельзя было удержать. Ты в девятнадцать чемодан собрала и ушла, и я знала, что не вернёшься. А Таня… Таня мягкая. Таню я могла оставить. И оставила. На себя. На всю жизнь.
— Что ты говоришь, мам.
— Правду говорю. — Голос её окреп, будто эта правда, которую она держала в себе годами, придала ей сил. — Я вас сравнивала, чтоб ты от неё отскакивала, а она ко мне липла. Тебя хвалить нельзя было — ты бы крылья расправила и улетела ещё раньше. А Таню… Таню я хвалила, чтоб она думала, что она хорошая только рядом со мной.
У Веры немели пальцы. Всё детство, все эти «бери пример», все отодвигания на ладонь складывались сейчас в другую картину. Не в нелюбовь. В страх.
— Значит, ты меня не невзлюбила, — проговорила Вера тихо. — Ты меня боялась.
— Боялась, — отозвалась мать. — Что уйдёшь. И ты ушла. А Таню держала, чтоб хоть одна осталась. Вот и весь мой материнский ум.
— Я обеих вас этим попортила, — сказала мать. — И тебя оттолкнула, и её к себе приковала. А любила… обеих любила. Только по-дурному. По-трусливому.
Она замолчала. Из-под одеяла выпростала руку, сухую, лёгкую, нашла Верину ладонь.
— Отрез помнишь?
Вера вздрогнула.
— Помним. Сегодня нашли.
— Я ж его для дочки купила. А какой дочке — не сказала. Потому что выбрать не могла. Скажу одной — другая обидится. Вот и не сшила. Ни той, ни другой. Лежал он, пока я думала. Тридцать лет продумала.
Она усмехнулась, и усмешка вышла горькой.
— Дура старая. Боялась выбрать — и обеих без платья оставила.
***
Утром Вера поднялась раньше всех.
В доме было тихо, только из-за стены сопел во сне сосед да на кухне капал отмеренными каплями старый кран. Серый ноябрьский свет лежал на полу ровными прямоугольниками.
Она достала со стула синий отрез. Развернула. Ткань легла на стол прохладной волной, и в утреннем свете оказалась не тёмной, а глубокой, живой, чуть отливающей в синеву позднего неба.
В нижнем ящике комода стояла старая швейная машинка, материна, ножная, в деревянном футляре с потёртыми боками. Вера вынесла её на середину кухни, сняла футляр. Колесо подалось под рукой туго, потом мягче. Машинка была смазана. Таня и тут не дала вещи умереть.
Вера села. Расправила ткань под лапкой.
«Тридцать лет, — думала она. — Тридцать лет ты не могла выбрать. А выбирать-то было не из чего. Платье одно. А дочки две.»
И тогда она поняла, что сошьёт.
Не себе. И не Тане. Она раскроит этот отрез надвое: там как раз хватит, крепдешин широкий, мать брала с запасом, будто чуяла. Два платья. Одинаковых. Какими они были на той фотографии, где мать держала их за плечи.
Машинка застрекотала в утренней тишине, ровно, упрямо. Звук был старый, забытый, из того детства, где ещё всё можно было поправить.
Таня вышла на кухню в халате, сонная, и остановилась в дверях.
— Ты что делаешь?
— Шью. Нам. Обеим.
Таня смотрела долго. Потом подошла, взяла второй край ткани, придержала, как держат, когда строчат вдвоём.
Они не сказали друг другу ничего. Да и нечего было говорить. Машинка стучала за двоих.
***
К вечеру два платья висели на спинках стульев. Простые, прямые, без затей: Вера шила не нарядное, а то, что можно носить. Синий крепдешин в свете лампы казался почти чёрным, благородным.
Они завели мать в кухню под руки, усадили на стул. Зоя Петровна оглядела платья, и губы у неё задрожали.
— Оба, — проговорила она. — Сразу оба.
— Сразу оба, мам, — сказала Вера.
Мать подняла глаза. Посмотрела на одну дочь, потом на другую. Долго, отдельно на каждую, будто впервые увидела их не рядом, не в сравнении, а порознь.
— Вера, — сказала она ясно. — И Таня.
Просто два имени. Не «бери пример». Не «вот Таня». Два имени, каждое само по себе, каждое целое.
На столе стояли три чашки. Вера разлила чай. И в первый раз за тридцать три года в этом доме за столом сидели трое, и никого не сравнивали ни с кем.
За окном падал снег, тихий, поздний. На спинках стульев синели два одинаковых платья, сшитые из отреза, который тридцать лет ждал, пока кто-нибудь решится наконец выбрать обеих.