Марина узнала о том, что Вадим приехал, по звуку. Не по шагам на лестнице — он никогда не поднимался сам, всегда звонил снизу, чтобы она вышла. Будто квартира была чужая. Будто он боялся войти и остаться.
Телефон завибрировал в кармане фартука, когда она мыла тарелки.
— Выйди, я тут, — сказал он без предисловий. — Привез кое-что.
На улице был ноябрь — промозглый, с мокрым снегом, который не успевал лечь и таял прямо на асфальте. Марина накинула пальто поверх домашнего, сунула ноги в резиновые сапоги и вышла.
Вадим стоял у подъезда с большим пакетом из супермаркета. Хорошая куртка — новая, темно-синяя, с капюшоном на меху. Марина такую видела в торговом центре, примерно семь тысяч. Она тогда прошла мимо, не останавливаясь.
— Здравствуй, — сказала она.
— Здорово. — Он протянул пакет. — Вот. Тут фрукты, сок. Витамины детские, вроде. Оля же болеет?
Оля болела третий день. Температура упрямо держалась на тридцати семи и шести, и дочь лежала в комнате, завернутая в два одеяла, и смотрела мультики с потухшим взглядом ребенка, которому надоело болеть.
Марина взяла пакет, заглянула внутрь.
Бананы. Апельсины. Пакет яблочного сока. Маленькая коробка жевательных витаминов — медвежата с витамином Ц.
— Спасибо, — сказала она осторожно. — Ты сам выбирал?
— Ну да. — Вадим переступил с ноги на ногу. — Слушай, я на минуту. Ты не могла бы…
Вот оно.
Марина почувствовала это раньше, чем он договорил. Какое-то шестое чувство, выработанное за восемь лет брака и два года после него. Как животное чувствует грозу за час до первого грома.
— Я потратил за всё это тысячу двести, — сказал Вадим, не глядя на неё. — Я не говорю всё сразу. Ну, хотя бы половину? Шестьсот? Мне на неделе надо резину менять, сама понимаешь. Сезон.
Марина смотрела на бананы в пакете. На медвежат на коробке витаминов, которые улыбались ей рыжими мордочками.
Она подумала о том, что три дня назад сама купила Оле антибиотик — восемьсот сорок рублей в аптеке за углом. Что позавчера ночью сидела рядом с дочкой, прикладывала холодное полотенце ко лбу и считала промежутки между вздохами — ровные ли, не слишком ли частые. Что сегодня утром ела одну гречку, потому что последние деньги до зарплаты ушли на молоко и батон.
— Вадим, — сказала она тихо. — Ты знаешь, что сейчас происходит?
— Что?
— Ты привез дочке фрукты. И сразу же просишь за них деньги. Ты слышишь себя?
— Я не прошу за фрукты, — поморщился он. — Я прошу возместить часть. Это нормально. Я не обязан всё покрывать.
— А я обязана? — Марина не повысила голос. Она уже давно не кричала. Крик требует сил, которых нет. — Я ее кормлю, я с ней в поликлинику хожу, я ночами не сплю — это я обязана. А ты бананы привез раз в три месяца — и уже хочешь компенсацию?
— Ты всё время так, — Вадим скривился. — Я приезжаю — плохо. Не приезжаю — тоже плохо. Я стараюсь, понимаешь? Я не обязан был вообще сегодня ехать. Мог не ехать.
— Лучше бы не ехал, — сказала Марина. И сама удивилась тому, как спокойно это прозвучало.
Вадим обиделся — по-мужски, быстро, как будто обида была заготовлена заранее.
— Ладно. Ладно, Марин. Я понял. Спасибо, значит, не будет. Просто запомни: я приезжаю, трачу своё время, свои деньги — и получаю по шапке. Это ты так благодаришь.
Сверху, из окна на третьем этаже, Марина вдруг услышала:
— Мам!
Она подняла голову. Оля стояла у стекла в пижаме с зайцами, бледная, с всклокоченной косой — и смотрела вниз. Увидела отца и замахала рукой.
— Пап! Пап, привет!
Вадим поднял голову. Помахал. Улыбнулся — широко, легко, как улыбаются только тем, кому не нужно ничего объяснять.
— Иди в кровать! — крикнула Марина. — Холодно!
Оля исчезла за шторой.
Они помолчали.
— Она тебя любит, — сказала Марина наконец, без упрека. Просто констатация. — Очень.
— Я знаю, — Вадим чуть помягчел. — Я тоже ее люблю.
— Тогда почему ты за бананы просишь деньги у меня?
Он не ответил. Переложил ключи из руки в руку, посмотрел в сторону.
— Ладно, — сказал он снова. — Забудь. Не надо денег. Это был глупый разговор.
Но в его голосе было что-то такое, что Марина хорошо знала: не прощение, а накопление. Он не забудет. Он вспомнит — через неделю, через месяц, в другой разговор, в другой обиде. «Я тогда фрукты привез, а ты…»
Вадим уехал через десять минут. Не попрощался с Олей — не поднялся, не позвонил в дверь, не крикнул снизу «передай привет». Просто сел в машину и уехал.
Марина поднялась домой с пакетом. В прихожей сняла сапоги, повесила пальто. Из комнаты уже слышалось:
— Мам, папа уехал?
— Уехал, — сказала она ровно. — Он торопился.
— А почему не зашел?
Марина вошла в комнату. Оля сидела на кровати, обложенная подушками, с одеялом на плечах. Глаза у нее были чуть влажными — не от температуры.
— Дела у него, — сказала Марина и поставила пакет на стул. — Смотри, что привез. Апельсины. И витамины — вот, медвежата. Будешь?
Оля потянулась к коробке. Повертела в руках.
— Пап сам выбирал?
— Сам.
Девочка кивнула и открыла коробку. Медвежонок хрустнул на зубах.
— Он меня любит, — сказала Оля. Не спросила — сказала. Как будто убеждала не мать, а себя. — Просто он занятой.
— Да, — согласилась Марина. — Занятой.
Она вышла на кухню, поставила чайник и облокотилась на подоконник. За окном темнело рано — ноябрь, пять часов, а уже сизо и глухо. Фонарь у подъезда мигал третью неделю, и никто не чинил. Она звонила в управляющую компанию дважды. Обещали.
Чайник закипел.
Марина налила себе чай, бросила пакетик, забыла вынуть. Чай получился крепкий, почти горький.
Она взяла телефон и открыла переписку с Вадимом. Последнее сообщение от него было трехнедельной давности: «в эти выходные не смогу, дела, в следующий раз заберу». Следующий раз не наступил.
Она пролистала выше. «Задержу алименты на неделю, сложный месяц». «Марин, у меня сейчас реально туго, войди в положение». «Ты же знаешь, я не отказываюсь, просто чуть позже».
Задолженность, которую она не считала принципиально два года, потому что судиться казалось страшнее, чем терпеть, составляла сейчас — она знала это точно, пересчитывала на прошлой неделе в три ночи, когда не спалось — девяносто четыре тысячи рублей.
Она работала бухгалтером в небольшой фирме. Двадцать восемь тысяч в месяц, иногда чуть больше с переработками. Снимала квартиру — восемнадцать тысяч. Оставалось десять. На еду, на лекарства, на Олину секцию по рисованию, которую она всё собиралась отменить и не решалась, потому что дочь там расцветала.
Апельсины в пакете стоили, она прикинула, рублей триста. Бананы — сто двадцать. Сок — семьдесят. Витамины — рублей двести пятьдесят.
Итого — семьсот сорок. Не тысяча двести, как сказал Вадим.
Она сделала глоток чая. Горький.
Оля заснула в восемь вечера — раньше обычного, температура взяла свое. Марина посидела рядом, послушала дыхание. Ровное, чуть хрипловатое. Завтра надо к врачу.
Она вернулась на кухню. Достала из ящика стола листок — обычный, в клеточку, вырванный из тетради. Уже несколько недель он лежал там, придавленный счетами за электричество. Она иногда доставала его, смотрела и убирала обратно.
Заявление о взыскании алиментов в твердой денежной сумме. Она скачала бланк, распечатала на работе, заполнила от руки — аккуратно, без помарок, как в школе учили.
Не отправила.
Всё казалось, что если отправит — что-то сломается окончательно. Что Вадим обидится, перестанет приезжать вовсе. Что Оля будет спрашивать, почему папа больше не звонит, и ей снова придется придумывать ответ, который не делает больнее.
Но сегодня — бананы за шестьсот рублей, медвежата-витамины как жест благородства и фраза «я мог вообще не приезжать» — что-то сдвинулось в ней. Тихо, без драмы, как сдвигается мебель, когда долго и терпеливо толкаешь.
Марина взяла ручку.
Дописала дату. Поставила подпись.
Положила заявление в файловую папку, туда же вложила распечатки переписки, где Вадим обещал и не платил, квитанции из аптеки, чек за антибиотик, распечатку с суммой задолженности.
Папку убрала в сумку.
Завтра — в мировой суд. После поликлиники. Она уже знала, в каком порядке.
Телефон завибрировал в половине одиннадцатого. Вадим.
Она смотрела на экран, пока он не погас. Потом пришло сообщение:
«Марин, я подумал. Не обижайся. Я всё-таки приехал сегодня, мог не ехать. Оля пусть поправляется. Если надо что — пиши».
Она прочитала дважды. Если надо что — пиши.
Восемь лет брака, два года после. Девяносто четыре тысячи долга. Антибиотик за восемьсот сорок, который она купила сама, ночи у кровати с полотенцем, очереди в поликлинике с карточкой, секция рисования, которую жалко отменить.
Если надо что — пиши.
Марина убрала телефон и не ответила.
На столе остывал чай. Она взяла кружку, добавила ложку сахара — чего обычно себе не позволяла, следила за сахаром. Размешала. Сделала глоток.
Стало чуть лучше. Совсем немного, но стало.
В комнате ровно дышала Оля.
Завтра — врач, суд, аптека, может быть рецепт. Послезавтра — работа, цифры, чужие счета, которые она сводила аккуратно и без ошибок. На следующей неделе — зарплата, и тогда можно будет купить нормального мяса, а не только гречку.
Жизнь не делалась проще от одного заявления в папке. Марина это понимала.
Но она делалась — своей. Наконец по-настоящему своей.
Вопросы для размышления:
- Марина два года не подавала на алименты, боясь «сломать что-то окончательно». Как вы думаете — это была слабость, или особый вид любви к дочери, которая не хотела видеть отца «врагом»? Где проходит эта граница?
- Оля сказала сама себе: «Он меня любит. Просто он занятой» — и мать не стала разубеждать. Нужно ли вообще говорить ребёнку правду о несовершенном родителе, и если да — когда наступает этот момент?
Советую к прочтению: